Рубрика: Колымские очерки

Посёлок Сибик-Тыэллах. Фото из свободных источников.

В Колыму я влюбился сразу и навсегда, как только попал на неё. Как говорится — любовь с первого взгляда (очень хочется надеяться, что это чувство было взаимным). Да и как могло быть иначе? Если попал я туда в возрасте семи с половиной лет, прибыв с родителями из Донецка.

Город славный, но полный ограничений для ребёнка. Мне не хватало в нём места для путешествий. Ковыряться в песочнице перед окном квартиры или пинать мячик напротив сохнущего соседского белья мне всегда было откровенно скучно. Куда интереснее было уйти в поход на терриконы за абрикосами или ловить ящериц, разжечь костёр, а ещё лучше — гонять лягушек в прудах‑охладителях какого‑то предприятия. Там же можно было насобирать у железнодорожной насыпи круглых окатышей, оставшихся после неизвестных мне манипуляций в производстве коксования угля и плавки стали. Ведь Донецк моего далёкого детства — не только город шахтёров, но и город металлургов. Я видел в городе памятник сталевару и очень хотел им стать, когда вырасту. А ещё можно было убежать в лесопосадки, разделяющие поля.

Каждый раз, неизвестно как (до сих пор это для меня величайшая загадка), меня и совращённых мною с пути истинного друзей находила мама и приводила назад во двор. Снова — в плен города. При этом друзья зачастую подвергались дома жестокой порке. Меня мама и пальцем не трогала — наверное, уважая внутренние свободы и неукротимый дух путешественника. Даже не помню, ругала ли. Мне бы такое смирение и хладнокровие по жизни…

А ещё меня мучила совесть за то, что друзья получали ремня практически из‑за меня. До сих пор мучает. Мама говорила мне об этом перед моим очередным побегом за пределы двора. Став чуть старше, я уже осознавал, что поступаю нехорошо по отношению к друзьям, и оставался с ними — бегая вокруг дома, играя в прятки и «войнушку».

***

И вот — далёкое путешествие на поезде в Москву, а оттуда самолётом, с несколькими посадками на дозаправку (в Свердловске и Братске, если не ошибаюсь), в Магадан. На дворе стоял август 1980 года. Вся страна была в эйфории от международной «Олимпиады‑80», проходившей в это время в Москве. По телевизору вышла серия мультфильмов про Мишку‑олимпийца — «А Баба‑Яга — против». На каждом шагу были плакаты и сувениры в виде симпатичного талисмана — Олимпийского Мишки, с пятью кольцами, символами пяти континентов планеты, на широком поясе. Привёз такого резинового Мишку и я — на Колыму.

В аэропорту нас встретил отец. Он уехал в Магаданскую область годом раньше. Поэтому я и не получил свою положенную порцию ремня за регулярные побеги с территории двора — причём с нарастающим рецидивом…

Потом мы долго ехали автобусом «ЛАЗ» из магаданского аэропорта, расположенного рядом с посёлком Сокол, в райцентр Тенькинского района — посёлок Усть‑Омчуг. На вершине перевала, который все знают под названием «Сто тридцать первый» (это расстояние Тенькинской трассы, в километрах, от посёлка Палатка в сторону Усть‑Омчуга), мы остановились на отдых. Мужики курили. Я с удивлением рассматривал незнакомый мне гористый пейзаж с преобладанием голых сопок — серых и рыжих, — а также незнакомую флору.

Помню, меня очень заинтересовала группа растений, мужественно противостоящих прохладному северному лету на самой вершине перевала. Это были настоящие густые колосья, с длинными, вьющимися на ветру волосками на конце каждого зернышка. Я высказал мысль, что это «хлеб», но отец сказал, что «хлеб» здесь не растёт — слишком холодно. Сейчас думаю, что это был один из видов ковылей.

На дне глубокого ущелья лежала чёрная куча автомобильных покрышек. Видимо, водители (тогда их звали шофёрами) меняли на вершине перевала колёса, а старые, уже негодные покрышки скатывали с обрыва. Увлекательное, наверное, было зрелище.

Позже, примерно в 1988–1989 годах, на этом перевале «Мосфильм» снимет художественный фильм «Приговорённый» — о работе шофёров на Колымской трассе. С перевала, по сценарию, будет опрокинут на дно ущелья грузовик. Я в машинах разбираюсь слабо, но всезнайки говорили, что это был импортный «Магирус». Остатки этой машины ещё долго лежали там, пока в «лихие девяностые» сборщики металлолома не вытащили их и не сдали на металл.

Тогда покрышек тоже стало значительно меньше. Ведь на перевале нет деревьев для костра, особенно под толстым слоем снега. А лежащая на обочине старая покрышка — это шанс не сгинуть в пятидесятиградусный мороз, да ещё с ветерком, в случае поломки машины, пока кто‑нибудь не подберёт. Есть шанс сохранить жизнь у горящего колеса. И только потом, если никто не едет мимо, придётся срывать со своей замершей машины деревянные борта, утеплитель, жертвовать запасные, а после — и действующие колёса. Напоследок — сжечь саму машину ради выживания. Бывало и такое на колымских перевалах…

По этой же причине водители грузовиков, везущих в колымские посёлки уголь, небольшую часть своего груза скидывали на перевалах, у обочины. Это был запас топлива для тех, кто попадёт в беду на замороженной трассе.

Но тогда я о таком не знал и радовался жизни. Изучал Колыму, как космонавт изучает новую планету, впервые высадившись на неё. Она была для меня действительно другой планетой — таинственной, неведомой, ни на что не похожей, манящей и загадочной.

***

Переночевав в гостинице Усть‑Омчуга, мы отправились дальше, по живописной Ветренской трассе, но уже на другом автобусе «ЛАЗ», — в посёлок Ветреный, расположенный на правом берегу Колымы. Там я впервые и встретился с этой рекой.

Ветреный встретил прохладой, которая шла от главной реки области. В этом небольшом посёлке была конечная остановка автобуса. Через Колыму нас переправили на пароме, который состоял из деревянного настила, перекинутого через палубы двух небольших речных теплоходов. В тёплое время года — это была единственная возможность перебраться на левый берег Колымы, куда мы следовали, — в посёлок Сибик‑Тыэллах, с остановкой по пути в посёлке Мой‑Уруста. Ехали на автобусе «КАВЗ», так как «ЛАЗы» туда уже не ходили. Ветреный был для них конечным пунктом. Качество грунтовой дороги было гораздо хуже.

Переправа через Колыму паромом напротив Ветреного. Фото из свободных источников.

Находясь на берегу Колымы, я рассматривал эту реку, которая мощно и с каким‑то особенным достоинством несла свои замутнённые золотодобытчиками воды ещё дальше на Север. Нам с ней было по пути. У самого берега, на мелководье, в чуть прогревшейся воде весело резвилась рыбья молодь, на которую никто не обращал внимания.

Колыма в этом месте была довольно узкая и, думаю, глубокая. Поэтому и течение тут было приличное. К тому же она была искусственно заужена насыпной дамбой, которая позволяла сократить пробег парома от одного берега к другому.

На Сибике — так мы сокращённо называли посёлок, в котором нам впоследствии пришлось жить, — мне сразу понравилось.

Там не было асфальта, широких улиц и высоких домов. Типичный горняцкий посёлок. Небольшой и уютный. Но расположенный в самом живописном месте. Никакой другой населённый пункт не мог с ним соперничать по красоте окружающего природного ландшафта и удобству. В моей памяти Сибик остался лучшим в мире местом, где прошли лучшие годы моей жизни.

Посёлок Сибик-Тыэллах. Вид с Медвежьей сопки. Фото из свободных источников.

Посёлок, окружённый сопками, удобно, словно в котловине, располагался в широкой долине ручья Сибик‑Тыэллах, на правом его берегу. Можно сказать, что это был даже не ручей, а небольшая горная река — с абсолютно прозрачной и всегда очень холодной водой. Начиналась она далеко на севере, в горных ледниках, спускаясь в долину к нашему посёлку, названному в её честь, чтобы через несколько километров соединить свои воды с водами Колымы.

Наледь ручья Олень, пик Властный. Фото из свободных источников.

Немного ниже посёлка, до впадения в Колыму, Сибик принимал в себя воды других, более мелких ручьёв — Озёрного, берущего начало также в горах, из Верхних (Верхненальческих) озёр, и ручья Олень, берущего начало в одном из горных цирков рядом с посёлком Абориген — станцией биологов из ИБПС (Институт биологических проблем Севера).

Поселок Абориген. Баня у ручья Олень. Фото из свободных источников.

Ручей Олень, до впадения в Сибик‑Тыэллах, успевал соединиться с Озёрным. Таким образом, посёлок находился между двух ручьёв — Сибиком‑Тыэллахом и Озёрным. Но стоял он на берегу Сибика. Озёрный находился примерно в километре от посёлка, в той же долине. Олень протекал ещё дальше, под самым бортом крутой и длинной сопки Терраса. С Озёрным он соединялся чуть ниже посёлка.

Но самым живописным украшением посёлка были не его великолепные водные ресурсы и не живописные сопки, богатые шишкой, грибами и ягодами, а горы. Настоящие, высокие, строгие и торжественные, с остроконечными вершинами пиков, которые были укрыты зимой снегами, не сходившими с них до конца даже коротким северным летом. Эти горы нависали над посёлком, вызывая трепет у каждого, кто впервые туда попадал, и обязательное желание покорить самую высокую вершину, которую было видно со стороны посёлка — великолепный и строгий пик Властный. Но отваживались на это единицы. Получалось — у ещё меньшего числа смельчаков.

Сибик-Тыэллах на фоне хребта Большой Аннгачак с его пиками. 1972 год. Фото из архива М. Санюк.

Весной, примерно в 1982 году, в этих горах погибли двое охотников, решивших поохотиться на обитавших там краснокнижных снежных баранов. От звука выстрела сошла лавина и забрала их с собой…

Назад вернулся один — третий, который шёл другой дорогой, загоняя на них баранов. Потом долго ещё летал в горах вертолёт со спасателями. Но охотников всё‑таки нашли и привезли.

***

Поселили нас сначала в комнате мужского общежития, которую ранее выделили отцу. Но вскоре выделили комнату в общежитии семейном. Это были типичные длинные одноэтажные бараки с центральным коридором, по обе стороны которого располагались двери многочисленных комнат.

Такая комната досталась и нам. Размером примерно три на четыре метра, может быть даже меньше. Комната делилась шторкой на спальню и кухню. Сейчас это называют модным словом — «зонирование».

В спальне места хватало на две узкие кровати, под которыми стояла пара наших дорожных чемоданов. Между кроватями — узкий проход с тумбочкой, на которой стоял чёрно‑белый телевизор, передающий один, а позже два канала: «Первую» и «Вторую» программы. Позже, в углу, появилась полка с пластинками и несколькими книжками. Под ней — пластиночный проигрыватель. Первая пластинка, которая у меня появилась, — маленький диск с песнями Владимира Высоцкого, по две песни на каждой стороне. Позже я собрал целую коллекцию пластинок — полную коробку из‑под этого проигрывателя. Там были детские сказки, большие диски Булата Окуджавы, моего любимого Высоцкого и различные советские ансамбли — так тогда назывались музыкальные группы: «Самоцветы», «Сябры», «Земляне» и многие другие.

В отделении кухни стоял стол (обеденный, он же кухонный, он же для выполнения домашних заданий, рисования и поделок), маленькая электроплитка кустарного производства с открытой спиралью.

В другом углу была вешалка и полки для одежды. У двери — ведро для мусора. Над ним — радиоточка с приёмником на стене. Такие были в каждой комнате барака.

В таких условиях жило большинство жителей посёлка — и других колымских горняцких посёлков тех лет. Сейчас я даже затрудняюсь вспомнить, сколько подобных бараков было на Сибике — около полутора десятков, возможно, чуть больше.

Но были и частные дома. Чаще всего — геологические вагончики, к которым пристраивались дополнительные комнатушки.

Сибик-Тыэллах. Дом на четыре хозяина, за ним барак мужского общежития, дальше заборы складов непродовольственных товаров, пекарня. Фото из свободных источников.

В посёлке было около полутора десятков (а может быть и больше) добротных домов на четыре хозяина. Каждый — с отдельным входом с улицы. В каждой квартире такого дома была комната, кухня, холодные сени и кладовая. Впоследствии мы переехали в одну из таких квартир. Мне там очень нравилось. Все дома посёлка были оборудованы центральным отоплением от угольной котельной, а эти дома имели ещё и кирпичные печи с кирпичными дымоходами. Частные дома тоже имели печи. Весь жилищный фонд (как и административные здания) был одноэтажным. Кирпичных строений в посёлке не было.

Сибик-Тыэллах. Двухэтажка и детский садик. Фото из свободных источников.

Но имелись в посёлке и четыре (если не ошибаюсь) двухэтажных восьмиквартирных дома из деревянного бруса, со всеми удобствами. Там даже были отдельные туалеты в квартирах. Это очень неловкая подробность, но раз уж я пытаюсь рассказать правду, как запомнил, — то и её не выкинешь. В общем, в посёлке было несколько общественных туалетов…

Именно ими я бы удивлял, пугал и одновременно шокировал иностранцев и всяких наших недругов. Ведь только увидев их, а ещё лучше — испытав «в деле», они бы глубоко задумались, стоит ли конфликтовать с теми, кто пользуется такими «камерами обскура» с детства.

Справедливости ради надо отметить, что некоторые из этих строений имели статус «тёплый туалет». Это были капитальные строения, туда даже было проведено отопление и стояли радиаторы. Но так как двери по неизвестной причине постоянно были выбиты или открыты, то «тёплыми» они были только по названию. И это в колымскую стужу. Внутри всё было во льду, и передвигаться нужно было осторожно, чтобы не упасть. При этом можно было, для поднятия настроения, напевать слова популярной тогда детской песни о зиме: «Потолок ледяной, дверь скрипучая…».

Сибик-Тыэллах. На крыльце магазина «Золотой олень». Фото из свободных источников.

Имелся в посёлке единственный магазин с красивым названием «Золотой Олень». Поднявшись по деревянным ступенькам высокого крыльца, покупатели попадали в небольшой тамбур. А дальше, как в сказке: налево пойдёшь — в промтоварный отдел попадёшь, направо — в продуктовый.

Продуктовый отдел был гораздо больше промтоварного. Но, хоть особенного разнообразия продуктов не наблюдалось, полки были заполнены. Обычный набор сельмага: водка (и то не всегда), несколько видов замороженной рыбы (чаще всего треска, хек, минтай, навага), много разных рыбных консервов, тушёнка свиная и говяжья (настоящая, советская, из мяса, кусками), несколько видов карамельных конфет, которые нам заворачивали в кульки из грубой коричневой бумаги.

Очень много было плодово‑овощных консервов из стран соцлагеря — болгарские и венгерские банки с компотами, вишней, черешней, персиками, яблоками. Помидоры и огурцы в банках. Всё это изобилие — в стеклянных банках объёмом от 800 г до 5 литров.

Сибик-Тыэллах. В торговом зале магазина «Золотой олень». Продуктовый отдел. Фото из свободных источников.

Редкостью был индийский чай «со слоном», но много было краснодарского и грузинского — в металлических сундучках. Было сгущённое молоко, кофе и какао‑порошок. Иногда — кофе и какао со сгущёнкой, большая редкость в стране. Северный завоз. Полки пустыми не были.

Мы, дети, покупали и с удовольствием грызли сухие твёрдые брикеты киселя.

Из мяса запомнил новозеландскую перемороженную баранину. Она обладала таким стойким, ужасным запахом, что я её просто не мог есть. После приготовления амбре только усиливалось.

А ещё на Сибике пекли самый вкусный в мире хлеб. Стоил он 26 копеек за булку — огромный кирпич. Пекарня была в конце посёлка. Хлеб и муку возили на конной тяге. Старый седой мерин по кличке Быстрик меланхолично тащил телегу от пекарни до магазина, едва переставляя копыта. Он был далеко не глупым конём, поэтому в сопровождающем не нуждался. После загрузки телеги, получив команду, он отправлялся от пекарни в сторону магазина. Припарковав телегу у задней двери, терпеливо ждал, пока его разгрузят. После чего брёл обратно. В сильные морозы его спину укрывали войлочной попоной.

Часто можно было увидеть Быстрика «в увольнительной», свободно гуляющим по посёлку. Он деловито обходил помойки, что‑то находил съедобное, отважно давая сдачи кидающимся на него собакам.

Грузчики рассказывали, что при загрузке телеги Быстрик внимательно следил одним глазом и считал мешки. Если загрузили до 15 — он работал. Если 16 — никакая сила его не сдвинет, пока один мешок не уберут. Про ослиное упрямство рассуждали только те, кто не был знаком с Быстриком.

Но нам больше всего нравилось бывать в промтоварном отделе. Там чего только не было: перочинные ножи, школьная «канцелярка», игрушки (немного и по‑советски скромно), диафильмы. Были капканы для охоты. Были охотничьи ножи — но уже по охотничьему билету, как ружья, которые совсем недавно продавались свободно, без документов, как хозяйственное мыло. Сейчас ружей на прилавках не было.

В посёлке было несколько крупных складов: продовольственный — за магазином; промтоварный — за пекарней; склад запчастей на бульдозерную и прочую технику — между мехцехом. Там ремонтировали приисковую технику, чаще всего бульдозеры «Т‑100» легендарного ЧТЗ — старые «троссовички», у которых отвал поднимался лебёдкой. Этот склад сгорел вместе с двухэтажкой — пожар, судя по всему, возник от детской шалости. Две пожарные машины — из Мой‑Уруста и Ветреного — не спасли.

Ещё один склад был на краю посёлка, перед заправкой, у пилорамы. Пилорама была огромная — навес, под которым стояла конструкция из множества вертикальных пил. Лес подавался на конвейере, распиливался на доски и брус, а затем грузился на маленькую вагонетку, бегавшую по высокому рельсовому пути. По слухам, пилораму придумали заключённые. Если там не было взрослых, мы угоняли вагонетку и катались на ней — до склада и обратно. Это было одно из любимых развлечений мальчишек. Я тоже активно участвовал.

В посёлке было отделение ВГСЧ (военизированной горноспасательной части) со своей спортплощадкой. На краю посёлка у них была учебная шахта: вход через штольню, выход — на башню. Мы оттягивали цепь, которой были заперты ворота, и проникали туда с фонариками. Потом прыгали с башни на отвалы промытой породы и разбегались, когда нас замечали.

Имелся свой медпункт — очень приличный для такого посёлка. А также быткомбинат: там можно было сфотографироваться, заказать пошив одежды, постричься. Однажды я лепил лошадок и срочно нужны были волосы для грив и хвостов… Продолжать не буду, но в парикмахерской отчитали маму, чтобы больше сама меня не стригла. Мама была в шоке — от красоты лошадок, наверное. Да, мы были беспокойными детьми.

Сибик-Тыэллах. Белое здание быткомбината в верхнем левом углу, над теплицами. Фото из свободных источников.

Сразу за ручьём Сибик‑Тыэллах, слева от небольшого моста, рядом с котельной, находился санбыткомбинат. Там были душевые, где мылись рабочие после смены, ламповая, где заряжались шахтёрские лампы, прачечная для спецовки. Рядом — общественная баня с расписанием мужских и женских дней.

Сибик-Тыэллах. В центре — здание санбыткомбината. Фото из свободных источников.

На краю посёлка, у ручья, высился огромный клуб — проект кинотеатра в райцентре, один в один. Мы им очень гордились. Кино показывали со второго этажа, из операторской. Туда даже цирк приезжал. Концерты самодеятельности и танцы под живую музыку были регулярными. Там проходили все праздники. Мы постоянно бегали смотреть мультфильмы и кино. Фильмы возили регулярно — много индийских и французских.

Сибик-Тыэллах. Здание нового клуба. Фото из свободных источников.

К клубу была пристроена библиотека — приличная для такого посёлка. Мы там постоянно пропадали. Я был активным читателем. Там же, через пару лет, смотрел по телевизору похороны Брежнева.

Чуть дальше, в пристройке, была мастерская художника — фронтовика Агафонова (имя и отчество не помню), очень сурового деда, с чьим внуком Василием я познакомился и подружился в 1995 году в Усть‑Омчуге, и дружил до его трагической гибели в 2024 году. Мир тесен, воистину.

Сейчас думаю, как он, заслуженный фронтовик, реагировал на деда Молотка? Дед служил в войну полицаем у немцев, за что был сослан на Колыму искупать вину… Так и остался. Видимо, дома его видеть не желали. А может, наоборот — слишком желали, и ему безопаснее было остаться там, где отбыл срок.

Насколько помню, он нигде не работал, был пенсионером. Его никто не любил, сторонились, относились презрительно. Мы, детвора, тоже недолюбливали — потому что он ел собак. Видимо, ещё с лагерных времён так спасался от туберкулёза, потом втянулся… Мы же собак любили и знали всех по кличкам. В посёлке лишь несколько собак было на привязи. Остальные свободно бегали, и мы с ними постоянно возились. Ни разу никого не покусали. А ведь были среди них огромные лохматые псы, спавшие прямо на снегу в лютые морозы. Охотники ценили их — они работали по любой дичи, легко, даже в одиночку, «сажали» медведя и удерживали до прихода хозяина. Очень жаль, что эта популяция была утеряна. Не знаю, что это была за порода, но похожи они были на медвежат — по размеру и лохматости. Похожи на кавказскую овчарку, но мельче и изящнее. И совсем не злобные к человеку.

Ещё больше Молотка мы невзлюбили после пожара в мехцехе, откуда он вынес шкуры убитых им собак, а голубей не стал спасать. Птицы погибли. Мы же голубями пытались заниматься. В посёлке было две тёплые голубятни у взрослых любителей. Ещё один держал голубей на чердаке своего дома. Молоток держал птиц в верхних помещениях мехцеха — там было теплее. Мужики его туда пускали. Возможно, он сторожем подрабатывал.

Сибик-Тыэллах. Здание столовой. Фото из свободных источников.

Имелась в посёлке просторная столовая, где обедали жители, рабочие с ближних полигонов и шахт, и школьники начальной школы, которых водили строем из школы мимо небольшого здания с сберкассой и почтой. Там всегда пахло горячим сургучом, которым опечатывали посылки.

Сибик-Тыэллах. Здание почты и сберкассы. Дальше — столовая. Фото из свободных источников.

В небольшом бараке располагалась контора, где мама работала кассиром.

Отец работал горным мастером на шахте. Несколько раз брал меня на работу. Так что в настоящей золотодобывающей шахте я побывал ещё в начальной школе — лет на десять раньше, чем потом официально туда устроился.

Надо добавить, что в посёлке было много отапливаемых печками теплиц с высокими стеллажами и небольших огородиков. Это было большим подспорьем. В теплицах выращивали огурцы и помидоры (некоторые — даже небольшие арбузы). На грядках — зелень, в огородах — картошку. Но её часто били ночные заморозки, поэтому ботву укрывали плёнкой. Ведь морозы могли ударить и в июне, и в июле, и в августе. С детства помню пословицу: «На Колыме июнь — ещё не лето, июль — уже не лето».

1 июня 1982 года (если не ошибаюсь) резко похолодало и выпал снег. Причём столько, что мы, на летних каникулах, четыре дня ходили в зимней одежде, пока лето не опомнилось.

Много было в посёлке и дощатых сараев, где хранили пожитки и замороженную ягоду. Они, как и теплицы, занимали место между домами и бараками.

Сибик-Тыэллах. Мои друзья 40 лет назад. Из архива Валерия Мусиенко.

От мира оторванными себя не чувствовали благодаря грунтовой дороге. Раньше, когда её ещё не было и связь была только по воде, на Сибик ходил катер по Колыме, которая находилась в нескольких километрах от посёлка. Причал сохранился — просто обрывистый берег без растительности. Там мужики держали моторные лодки, на которых ходили на охоту и рыбалку. Недалеко находилась штольня, уходящая вглубь сопки, где держали запас рыбы и мяса. Вечная мерзлота всё прекрасно сохраняла. На этой же сопке было небольшое кладбище. Не помню, чтобы кто‑то умер за пять лет, что я жил на Сибике.

Ещё ближе к посёлку, примерно в километре, находилась территория аммонального склада — с запасами взрывчатки и бикфордова шнура для горных работ прииска.

***

Надо рассказать о школе. В эту самую начальную школу, на три класса образования, меня и привела по теплотрассе мама 1 сентября 1980 года. Теплотрассы с трубами отопления проходили по поверхности земли. Это были дощатые короба, заполненные опилками, в толще которых были проложены трубы.

Сибик-Тыэллах. Здания ВГСЧ и телефонного коммутатора. теплотрасса — тротуар. Фото из свободных источников.

По их дощатой поверхности, как по чистым и удобным дорожкам‑тротуарам, часто передвигались жители посёлка между домами, в нужных направлениях.

Школа находилась в центре посёлка и занимала половину барака. Во второй половине жили люди — обычный семейный барак. В школе были три класса, спортзал, раздевалка, учительская, туалеты для мальчиков и девочек (помещения с тремя дырками в полу) и подсобное помещение, где был кружок «Кукольный театр», в постановках которого я тоже участвовал. Было ещё несколько кружков — я запомнил только вязание на спицах. В тамбуре запасного выхода хранились лыжи с палками, на которых мы ходили весной за посёлком на уроках физкультуры.

В столовую нас водили строем, перед продлёнкой.

Сибик-Тыэллах. Первая половина дома — начальная школа. Фото из свободных источников.

В школе моими одноклассниками были дети таких же горняков, как мой отец. Почти все мы были из Донбасса, откуда в то время набирали шахтёров для отработки золотоносных шахт и полигонов Колымы. Больше всего было ребят из Ворошиловградской (сейчас снова Луганской) области. На слуху были названия городов Краснодон, Красный Луч, Лисичанск. Были и мои земляки — из самого Донецка. Был мальчишка из Севастополя, один — из Кемеровской области. Родители не скрывали, что ехали на Колыму заработать. Изначально ехали за деньгами, но получилось так, что остались из‑за запаха тайги. С этими одноклассниками я дошёл до выпуска из средней школы Мой‑Уруста. Не со всеми, конечно. Нескольких уже нет в живых…

Многие из них были вместе ещё с детского сада. Они всегда с отвращением вспоминали, как их в детстве заставляли глотать в садике рыбий жир.

Сибик-Тыэллах. Двухэтажка и детский садик. Фото из свободных источников.

Кстати, небольшой одноэтажный детский сад в посёлке тоже имелся — с площадкой, павильонами, деревянным корабликом, грибком, машиной и ещё чем‑то. Мы туда часто проникали и играли там в прятки, пока нас не выгонял сторож.

Всегда тепло вспоминаю нашу первую учительницу — Валентину Феодосьевну Макушенко. Она была нам действительно как вторая мама. Нам очень повезло с первой учительницей. Она много с нами возилась и после уроков. Девчонки постоянно пропадали у неё дома, мы с мальчишками тоже в любое время могли к ней прийти со своей радостью или бедой. До сих пор помню, как она договорилась на прииске о предоставлении автобуса для школы, который возил нас на экскурсию на берег Колымы смотреть весенний ледоход. Река в мае только вскрылась ото льда, и он огромными глыбами проплывал мимо нас. Сейчас стало хорошей традицией открывать памятники первой учительнице. Видел такие памятники или их фото во многих городах страны. Наверное, в каждом населённом пункте он будет уместен.

Однажды, на одном из первых уроков, наша первая учительница сказала, что когда наступит двухтысячный год, нам всем уже будет аж по двадцать семь лет. Мы себе такое даже представить не могли — так это было далеко. Думали, что наступит такое развитие и блаженство на всей планете к этой дате, которое даже фантасты в книжках не описали.

А тут уже два этих срока прошло, можно сказать. Но именно те годы почему‑то вспоминаются как самые лучшие в жизни. Самые тёплые, беззаботные и счастливые. Нам говорили, что мы живём в СССР — самой лучшей в мире стране. Мы верили. Сейчас понимаю, что это была не просто пропаганда. Так оно и было.

Сибик-Тыэллах. Главная улица Сибика. Слева школа, горка. Справа ВГСЧ, магазин, столовая. Фото из свободных источников.

В этой школе меня приняли в октябрята, а потом и в пионеры. Мы этим очень гордились и пытались соответствовать такому высокому доверию. Но курить после второго класса я бросил вовсе не поэтому. Просто однажды, в один из тёплых летних дней, у нас появилось слишком много сигарет, мы на весь день спрятались за рекой и даже домой не ходили на обед — только курили. Я в тот день отравился никотином до такой степени, что до сих пор питаю стойкое отвращение к табачному дыму. Удачное получилось начало карьеры курильщика (последний абзац искренне написан исключительно в рамках борьбы с курением, с целью антирекламы табачных изделий — не путать с обратным).

***

Но любимым временем года было, конечно, лето. Каникулы! Современные дети не понимают, как можно было жить без компьютеров и мобильных телефонов с соцсетями.

А у нас было настоящее детство. Настоящие живые друзья. Рядом. Каждый день. Дрались и ссорились тоже, конечно, по‑настоящему. Как и мирились потом.

Развлечений было — не сосчитать. Начиная со строительства различных домиков в посёлке. Потом в ближайшем лесу (он находился почти в посёлке) строили различные шалаши, домики. В старших классах — настоящие избушки.

Когда позволяла погода и температура воды, мы целыми днями пропадали на котловане и прочих «лягушатниках», где купались и загорали с утра и до поздней ночи. Там и научились плавать. Дорога к котловану проходила через старые горные отработки, заросшие высоким иван‑чаем. Причём настолько густо, что вся долина казалась лиловой во время его цветения. Мы так и расшифровывали название Сибик‑Тыэллах как «Долина Цветов». Хотя в переводе с якутского языка это было связано с ветром.

Возвращаясь домой к полночи, приносил маме огромные снопы (не букеты, а именно снопы) иван‑чая, пытаясь загладить свою вину. Хотя мы, уходя утром гулять, всегда честно предупреждали родителей: домой вернёмся, когда стемнеет. Темнело, правда, у нас только в июле… Полярный день в наших широтах позволяет читать газеты под открытым небом в ясную ночь без дополнительных источников света — это не легенда.

Ходили за грибами, ягодами. Ягодные плантации были совсем рядом. Сразу за клубом, в широких разливах Сибика, можно было набрать голубики. А если серьёзно идти за ней — то в сторону Чёрного озера или между ручьями Оленем и Озёрным, под Террасу. Там, при желании и терпении, можно было набрать ведро. И наесться прямо с куста — до изжоги.

У ручьёв росла душистая княженика. Немного, но набрать можно было. Как и малины, горной смородины, чьи смолистые листья придавали чаю неповторимый аромат.

Ещё дальше, в районе Топких озёр, можно было насобирать морошки. А брусники и шикши — на ближайших сопках. Например, Медвежьей и Разведческой. Её так назвали потому, что под ней, примерно в километре от посёлка Сибик, стояла геологоразведка.

Вообще у нас было две Разведки. Старая — уже нежилой посёлочек из нескольких домов, и Новая, где жили люди до самого расселения Сибика. Потом разведчики ушли дальше в тайгу, а в добротных домах с печным отоплением стали проживать жители Сибика. Вопрос с жилфондом стоял остро. Поэтому в райцентре мы не смогли осесть — приехали на Сибик, там удалось получить жильё. Обеспечил его прииск «Имени 40 лет Октября». К прииску относилось несколько посёлков на нашем, левом берегу Колымы, но центральная база была на Ветреном, на правом берегу. Там же находился опорный пункт участкового милиционера. Он периодически объезжал на своём «Бобике» посёлки, которые обслуживал по территориальности. Огромная территория на обоих берегах Колымы. Странно, что его одного тогда вполне хватало. Преступность была почти нулевой. Как и административные правонарушения. Как‑то справлялись своими силами. Хотя нет‑нет, да и случалось иногда какое‑нибудь ЧП — как убийство из охотничьего ружья собутыльника… Но очень редко.

На руках было много незарегистрированного охотничьего оружия. В домах оно было на виду. Поэтому, завидя машину участкового, мужики старались убрать его с глаз долой. На всякий случай. Самое надёжное место — в диван или под кровать, конечно. На охоту и рыбалку ходило почти всё мужское население посёлка. И дичи на всех хватало. Наверное, не брали лишнего у природы — она успевала восстановить свои богатства. Да и не было на руках карабинов, даже на медведя ходили с двустволкой. Не было проходимых снегоходов и автомобилей. Почти не было. Охота была чаще на своих двоих, стоящих на лыжах. По отношению к зверю это было более честно.

Охота была не только увлечением, но и способом разнообразить свой стол. Новозеландская баранина своим запахом и вкусом активно способствовала этому…

На рыбалку ходили на Колыму — в основном за налимом, а в сети попадались окунь, чукучан (местное название — каталка), сиг‑валёк (остроноска), изредка ёрш и щука, хариус.

Но чаще ходили пешком на озёра — Джека Лондона и Верхние (они же Верхненальческие) — за хариусом. Это 18 километров через тайгу до Джека или 12 — в горы, до Верхних. Постепенно брали туда и сыновей. Как и на охоту. Чуть позже многие из моих одноклассников уже сами стали ходить, без взрослых, компанией. Я присоединился к ним позже — только на рыбалку.

Часть русла ручья Озерный не замерзала круглый год. Фото из архива Валерия Мусиенко.

Обе Разведки стояли на левом берегу ручья Озёрного. У ручья были термальные выходы, и он не замерзал в любой мороз. Был такой участок — метров двести‑триста — у Старой Разведки. В ручье круглый год жили какие‑то насекомые, кажется, ручейники, которыми питались бурые оляпки. Эти небольшие подвижные птицы, размером с воробья, не улетая в тёплые края, отважно ныряли за ними круглый год, даже зимой, с края ледяного поля, и ловили их под водой, выныривая в десятке метров от места погружения. Там же стояла старая заброшенная конюшня. Быстрик жил в новой конюшне, на Новой Разведке, у дома своей хозяйки.

Несмотря на то, что ручей не замерзал, вода в нём была на редкость холодной. Летом никому из нас так и не удалось перейти ручей до конца босиком — ноги сводила судорога. Бегом возвращались к мелкому берегу, с которого заходили в воду.

Рядом били два ключа — ледяная вода в них словно кипела, бурля и подбрасывая со дна песчинки. Мы всегда старались расчищать и углублять их. Вода в них была необычайно прозрачной и вкусной. Отец часто прогуливался туда, за километр, в любой мороз, чтобы принести домой, на чай, трёхлитровый бидончик этой воды. Рядом был деревянный пешеходный мост.

Мост через ручей Озерный. В этом месте он не замерзал в самые лютые колымские морозы. Фото из архива Валерия Мусиенко.

Чуть выше по течению ручья находился мост автомобильный. Возле него посёлковая водовозка на базе автомобиля «ЗИЛ‑130» набирала вкусную и чистую питьевую воду, которую развозила по посёлку. Подъехав к бараку, водитель сигналил, и жильцы выскакивали и набирали из крана автоцистерны воду в вёдра. Много не брали — ведь он приезжал каждый день. Всегда хватало.

Валерий с Натальей перед мостом через Озерный. Рядом водовозка призводит забор питьевой воды из ручья. Из архива Натальи Кушнир.

Однажды я проходил мимо набирающей воду из ручья водовозки. Возвращался из гостей от друга, который жил на Разведке. Молодой водитель Паша довёз меня до дома, куда привёз воду. Заинтересовался шахматной доской, которую я нёс под мышкой. Да, детство у нас в СССР было трудное, как считается — деревянные игрушки и всё такое прочее. Как я уже проболтался — компьютеров и мобильников у нас не было. Поэтому после второго класса я уже уверенно играл в шахматы. Тоже деревянные. До этого уже умел в шашки. И не только в «Чапая», щелбанами.

Паша не умел играть в шахматы. Для меня это было странным — у нас все в классе, наверное, играли. Мы даже выносили доски во двор и там устраивали целые турниры «на победителя». Пока не выходили наши отцы и не оттесняли нас, забрав игрушку. Дальше играли уже они сами. Всё как сейчас, но уже с компьютерными играми.

В общем, мы ездили с Пашей, развозили по посёлку воду, а пока жители таскали её по домам, мы играли в шахматы. Так у меня появился взрослый друг, который при встрече всегда шутя спрашивал, когда буду его учить дальше играть в умную игру. Даже через несколько лет он меня вспомнил, когда уже не работал на водовозке, а перегонял весной карьерный самосвал «БелАЗ» в посёлок и подобрал меня на дороге. Я с Мой‑Уруста шёл пешком домой, на Сибик. Мне было интересно, за сколько часов дойду из интерната до дома. Не учёл времени, потраченного на то, чтобы по пути залезть на склон сопки и попить берёзового сока. Он удивился, что я забрался так далеко один (я только полдороги успел осилить), и забрал меня, пугая проснувшимися от зимней спячки голодными медведями. И поинтересовался, почему я без шахмат… В этот день я впервые прокатился в кабине огромного «БелАЗа». В пятом классе.

***

Зимой у нас тоже было немало развлечений. Несмотря на морозы, мы постоянно проводили много времени на улице. Играли в хоккей, катались на санках с пирамид отвалов промытой горной породы, которые я ещё долго, по донецкой привычке, называл терриконами. В местах высоких сугробов, обычно с подветренной стороны отвалов, копали в снегу целые лабиринты ходов, постепенно соединяя их и наращивая.

Возле школы была построена деревянная горка, с которой мы весело катались, облив её водой, — на картонках, клеёнках, портфелях и друг на друге. Рядом стояла конструкция колымской ёлки. Это толстая вертикальная металлическая труба, к которой было приварено много патрубков меньшего диаметра. В эти патрубки вставлялись спиленные лапы кедрового стланика. Получалась ёлка. У нас не росли ели, пихты, сосны и кедры. Из хвойных — только кедровый стланик в кустовой форме, который осенью, перед зимовкой, укладывает свои лапы на землю, и их засыпает снег, да лиственница, которая сбрасывает свою хвою осенью.

Сибик-Тыэллах. Центральная площаль Сибика. Магазин, слева горка и начало монтажа поселковой елки. Фото из свободных источников.

На льду Сибика нам нередко ставили «карусель» — вертикально вмораживали в лёд бульдозерный каток, к валу которого была приварена вертикальная труба. От неё шли четыре горизонтальных оглобли, на которых мы катались, хорошенько раскрутив эту конструкцию. Подшипники катка позволяли это сделать.

Можно было просто бродить по льду ручья. Однажды я провалился в какую‑то полынью почти по грудь. Но от испуга сам быстро оттуда выскочил по её неровным, как ступени, краям. Слой льда там был приличным. В мороз надо было быстро успеть добежать домой. Ведь одежда на морозе сразу взялась льдом и превратилась в негнущиеся и грохочущие на морозе тяжёлые доспехи рыцаря. Кстати, благодаря сильному морозу вода сразу замёрзла на верхней одежде и не проникла в её более глубокие слои. Так что домой я прибежал сухим, в негнущейся верхней одежде. Оказалось, что настоящее испытание ждёт меня впереди — нужно было стоять в ледяном панцире какое‑то время над плиткой, чтобы пальто немного оттаяло и можно было расстегнуть пуговицы. А потом — над плиткой пытаться просушить пальто, во избежание ненужных подозрений и расспросов родителей к их приходу с работы…

В сильные морозы у нас отменяли занятия в школе. А это значит, что все «высыпали» гулять на улицу. Это в классе сидеть и учиться было холодно. А гулять — вполне сносно и даже крайне интересно.

Недавно, после нескольких десятилетий неизвестности, меня нашёл по телефону одноклассник. Вспоминали своё «детство — деревянные игрушки». Одна его фраза засела в мозгу, когда он сказал: «А помнишь, мы гуляли в морозы, когда отменяли занятия в школе? А потом приходишь домой, снимаешь пальто в прихожей и ставишь его на пол вертикально. Оно стоит минут двадцать, и только потом оттаивает и падает…».

Летом мы много проводили времени на речке. На нашем Сибике. Постоянно что‑то строили в песке, устраивали целые автодромы для машинок. У меня даже был свой бассейн с живой рыбой. На широкой речной косе я выкопал водоём. Соединил его с ручьём в двух местах, чтобы в водоёме всегда была свежая проточная вода. Уложил на вход и выход толстые резиновые шланги с сетками, чтобы рыба не ушла по ним в ручей. В этом бассейне я держал гольянов и мальков усачей. Мальков легко можно было наловить в тихих заводях ручья — их там были, наверное, миллионы. Достаточно было набросать в воду пустых консервных банок, а через некоторое время резко их поднять. В банках почти всегда оказывались мальки, которые в воде принимали их за убежища. В бассейне мальки подрастали. Но в один совсем не прекрасный момент, после сильных дождей, вода в ручье поднялась и затопила моё гидротехническое сооружение, смыв речную песчаную косу. Вся рыба ушла в ручей.

Взрослых усачей мы ловили… петлями. Да, я не ошибся. Нигде не видел и не слышал о такой практике. А мы, подсмотрев за взрослыми, к палке‑удилищу привязывали тонкую медную проволочку длиной сантиметров двадцать. На конце делали петлю и караулили рыбу на берегу или на камнях в русле. Когда усачи проплывали мимо, нужно было аккуратно провести петлю через голову рыбы и передние боковые плавники, а потом выдернуть усача из воды. В общем, ничего сложного. До сих пор не могу определить правильное название этой рыбы. Ведь «усач» — название местное. Внешне скорее на пескаря похож, длиной сантиметров двадцать. Любит холодную воду.

***

Этот рай для нас быстро заканчивался с приездом в посёлок «интернатских», как мы их называли. Потому что мы уже не были старшими, а значит — и главными детьми в посёлке.

Дело в том, что посёлок был небольшим, и школа тоже была у нас небольшая — начальная, на три класса. А полная средняя школа, на десять классов, да ещё с параллелями, находилась в соседнем посёлке Мой‑Уруста, за восемнадцать километров, в сторону райцентра.

С четвёртого по десятый класс мы учились в интернате при этой школе, проживая самостоятельно, без родителей, которые изредка приезжали с гостинцами проведать своих отпрысков. Впрочем, совсем детьми мы себя уже не считали. Это была вполне взрослая жизнь.

В интернате проживали дети не только с Сибика, но и из посёлков Ветреный, Юбилейный, Эльгенья и ещё нескольких отдалённых таёжных участков в несколько дворов. На Ветреном тоже была начальная школа на три класса. А вот ребятишки из других посёлков познали интернатскую жизнь гораздо раньше нас — уже с первого класса.

Обычно расстояние от Мой‑Уруста до этих посёлков было 18–20 километров. Но состояние дороги не всегда позволяло забрать детей на выходные домой. В посёлок Эльгенья прииск тогда ещё дорогу не отсыпал. Пока это было, скорее, только направление через тайгу и болотистую местность долины реки Эльгенья. Детей, если была возможность, забирали домой вездеходом или вертолётом. Иногда не забирали, и они по две‑три недели жили вне дома, в стенах интерната.

Ветреный, в отличие от других наших посёлков, находился на другом — на правом — берегу Колымы, поэтому в период осеннего ледостава и весеннего ледохода по реке детей тоже оставляли в интернате. Редко выделяли вертолёт, чтобы забросить их домой, а потом обратно.

В этом плане самое лучшее положение было у нас, у сибиковцев. К нам, по широкой долине Колымы, вдоль её левого берега, была отсыпана приличная грунтовая дорога. Домой мы ездили регулярно. Изредка, во время паводка и половодья, Колыма подтапливала самый низкий участок этой дороги. Тогда ехали в объезд, через перевал.

В субботу до обеда мы учились, потом обедали, и нас увозили домой приисковым автобусом. Назад привозили следующим вечером, в воскресенье. Получается, что дома мы были чуть больше суток каждую неделю. Ребята из маленького посёлка Юбилейный (всего несколько человек) ездили с нами до Сибика, а потом ехали ещё двадцать километров до своего посёлка — ещё ниже по течению Колымы, ещё дальше на север.

Сибик и Юбилейный фактически территориально принадлежали соседнему Ягоднинскому району, но автомобильной дорогой были связаны с нашим, Тенькинским. Поэтому административно подчинялись ему и входили в число сетки посёлков нашего прииска «Имени 40 лет Октября».

Нередко мы привозили домой на Сибик, на выходные, друзей из других посёлков, особенно когда им приходилось проводить выходные в интернате из‑за бездорожья. Родители это принимали спокойно, зная о ситуации. Чужих детей не бывает, как говорит пословица. Тогда не было, по крайней мере…

В интернате нам было не до учёбы, конечно. Это было сообщество, устроенное подобно Древней Спарте: один за всех и все за одного, если случались стычки с местными, которые нас очень не любили. И было за что. А стычки случались регулярно. Нас было меньше, и мы, почему‑то, хоть и были мельче местных сверстников (возможно, мне это так казалось), но были более сплочёнными и злыми. Поэтому редко проигрывали в боях. Особенно нам часто везло при стычке «стенка на стенку».

Нередко нас стравливали с местными наши так называемые «старшаки». Они тоже воевали с местными, и бои у них были посерьёзнее наших — но в своей возрастной категории. Местным тоже не хотелось уступать каким‑то пришлым, «инкубаторским», как они нас называли.

Поэтому мы поодиночке тоже редко бродили по посёлку. Местные небольшие отряды охотно отлавливали таких храбрецов и наказывали на месте.

При этом в самом нашем сообществе интерната тоже не всё было гладко и справедливо. Мало того, что вновь созданный из представителей разных посёлков коллектив класса должен был притереться друг к другу (со многими из них я позже выпускался из школы), так ещё и «старшаки» постоянно стравливали нас между собой. А нередко этого и не требовалось — социализация происходила жёсткая. Это в войнах с местными сразу забывались все распри.

На Мой‑Уруста школа была двухэтажная, из деревянного бруса, с пристройкой. В школе был просторный спортзал, кабинеты труда, где нас учили работать руками и головой, не ограничивая в творчестве. Там мы научились работать на токарных станках по дереву и металлу, изготавливали для школы и для себя, в интернат, указки, швабры, киянки из берёзы, плечики для одежды и ещё много всего полезного. Вот чего точно ни разу не делали, на моей памяти, так это табуреток — что всегда показывалось про школьные уроки труда в советских детских киножурналах «Ералаш». Выпиливали и обтачивали для себя всё те же деревянные игрушки — пистолеты и автоматы. Потом в «войнушку» играли, бегая с ними вокруг интерната. Работали по металлу. Запросто могли сделать деревянный кораблик, даже парусник, или наплавить из свинца игрушек, предварительно сделав с настоящих игрушек их оттиски в песке. Позже стали экспериментировать и пробовать выплавлять и кастеты. Но мода на них у нас не прижилась.

Сам интернат располагался в обособленном здании рядом со школой. Три корпуса‑барака, построенные параллельно и соединённые общей галереей. В плане здание было похоже на большую букву «Ш». В одном корпусе — младшие мальчишки (левое крыло) и младшие девчонки (правое крыло). И по одному корпусу — старшим. Позже в один переместили мальчиков, в другой — девочек.

Средний корпус — столовая, куда хлеб носили в мешках сами ученики интерната из пекарни, с другого конца посёлка, по три‑четыре человека. Несколько комнат в этом корпусе отдали молодым специалистам — педагогам, приехавшим по распределению учить нас, лоботрясов, доброму и вечному. В галерее, рядом со средним корпусом, были и туалеты. Можно вернуться и почитать про «тёплые» туалеты, чтобы не повторяться.

В комнатах нас жило по три‑четыре человека. Комнаты располагались направо и налево от длинного коридора, проходящего вдоль по центру здания. Иной раз зимой было очень холодно — спать ложились по двое в кровать, пока отменят занятия в школе и заберут домой.

В школе шло разделение обучения местных детей и нас, интернатских. Местные учились во вторую смену, с обеда. Мы — в первую. Иностранный язык им преподавали английский, нам — немецкий. Так как их было всё‑таки больше, чем нас, то часть местных ребят перевели к нам. Обычно это были местные хулиганы, от которых избавлялись классные руководители из «правильного» класса, где учатся хорошие и послушные дети. С ними мы дружили, конечно. Наш контингент. У них вообще был интересный статус нейтралитета в войнах местных и интернатских группировок.

Вид с места бывшего расположения поселка Сибик-Тыэллах на пик Властный, сопку Терасса, долину ручьев Озерный и Олень. Фото из архива Валерия Мусиенко.

В те годы интенсивно строилась Колымская ГЭС на Колыме, чуть ниже по течению. Поэтому часть посёлков нашего прииска попадали в зону затопления новым водохранилищем и подлежали выселению. Центральную базу прииска перенесли с Ветреного, который попадал полностью под затопление, так как находился на берегу Колымы, — на Мой‑Уруста, где началось грандиозное строительство. В первую очередь — жилья для переселенцев.

Остатки поселка Сибик -Тыэллах в 2000 году. Фото из архива Валерия Мусиенко.

Наш посёлок, Сибик‑Тыэллах, тоже выселяли. Впоследствии окажется, что он не будет затоплен, за исключением котельной и ещё нескольких зданий в самом низком месте. Под воду уйдут территория аммонального склада, штольня и посёлковое кладбище…

Но это уже совсем другая история.

20.01.2026 — 15.02.2026 г.