Поселок Мой-Уруста в период расцвета. Фото из свободных источников.
Весной 1985 года началось активное переселение посёлков, попадающих под затопление в зону будущего Колымского водохранилища, первой на Колыме ГЭС, построенной в районе нынешнего посёлка Синегорье. Юбилейный, Ветреный и мой родной Сибик-Тыэллах попали под выселение. Выселяли нас, в основном, в соседний посёлок Мой-Уруста, ставший центральным, а позже и единственным посёлком прииска. Кстати, в переводе с якутского Мой-Уруста — Богатая Невеста. По названию одноимённого ручья, протекающего в узком распадке, зажатом крутыми боками сопок.
Примерно в километре от посёлка. А название своё этот ручей получил за богатые лесные дары — шишки, ягоды, грибы, которые в изобилии плыли вниз по течению ручья во время паводков и при обильных дождях, когда большая вода не успевала своевременно уходить через узкий распадок и подтапливала склоны сопок, унося вниз, к Эльгенье, в которую тогда впадал ручей, лесной мусор и природные богатства.
Ручей Мой-Уруста в среднем течени. Фото из свободных источников.
Несколько семей с Сибика переехали в райцентр, в посёлок городского типа Усть-Омчуг, который в то время больше напоминал город, а по численности населения почти стал им, даже название ему подобрали соответствующее — Златогорск. Но следом, очень скоро, наступили те самые «девяностые»… Север стал стремительно терять население, и райцентр, как район, как и вся область, сжался, как шагреневая кожа.
Но это я забежал вперёд. А пока был апрель 1985 года, мы получили трёхкомнатную квартиру в новом доме (так как мама была в положении, и мы ждали прибавления в семье), переехали в неё. Через несколько дней уехали на полгода в Донецк. Эти полгода я учился в средней школе № 118 города Донецка. Полгода — это включая летние каникулы. Все школьники обожают каникулы. Особенно летние.
А в октябре этого же года мы вернулись в Магаданскую область, но уже вчетвером. У меня появился братишка. Ему было всего четыре месяца. С Ветреного на свой левый берег мы перебирались по первому льду Колымы пешком. Мама несла завёрнутого в одеяло, похожего на большую гусеницу, брата. Мы с отцом несли вещи.
Колыма только покрылась тонким прозрачным льдом, он прогибался под нашим весом и резко «стрелял» под ногами, разбегаясь в разные стороны густой паутиной белых трещин. Скажу честно — страху я тогда натерпелся достаточно. Тем более, что отец не давал мне приближаться и жаться к нему и маме. Надо было равномерно распределять вес пассажиров автобуса, переходящих на другой берег. На нашем, на левом берегу реки, нас уже ждал приисковый автобус. Дошли все благополучно. Но не в том месте, где пытались изначально перейти Колыму, а гораздо ниже. Там река разливалась шире, идти нужно было гораздо дольше, но и лёд был потолще, так как течение было слабее, чем на стремнине, в узком месте.
Нам пришлось уйти ниже и уже там переходить реку, так как с того берега нам кричали, что лёд тонкий и есть промоины в нём. Это старшеклассник, сын ехавших с нами знакомых, приехал встречать родителей и увидел открытые «окна» во льду. Он и кричал нам. А мы издалека не понимали, что он кричит, и шли ему навстречу. Он пошёл нам навстречу и провалился. Тогда он стал сильнее кричать, но уже в воде…
Я так понял, что водитель автобуса с левого берега ему помог выбраться и посадил в автобус. Потом переехал ниже, где лёд был толще, и стал светить фарами на правый берег. Мы вернулись, сели в автобус, переехали в то место, встали напротив и в свете фар (автобусы светили друг на друга), в темноте колымской ночи, благополучно перешли в свой автобус. В этот раз коварная река не получила свою жертву. Но их у неё ещё будет много, очень много… Да и на прежние годы ей грех было жаловаться. Немало человеческих жизней она забрала.
***
Так я стал местным, на Мой-Уруста. Как и большинство моих интернатских одноклассников. Посёлок был значительно больше Сибика-Тыэллаха. В основном, за счёт активного нового строительства жилья для нас, переселенцев.
Мой-Уруста. Новые дома для переселенцев с Сибик-Тыэллаха. Фото из свободных источников.
В посёлке был один магазин продуктовый, на два отдела, напротив столовой и один магазин промтоварный, стоявший на горке. (фото 3) Оба больше нашего, Сибиковского, и с более богатым ассортиментом в них. Позже будет построен ещё один продуктовый магазин, рядом со складами и пекарней, где наши сибиковские пекари снова станут выпекать самый вкусный в мире хлеб. И местные тоже.
Кстати, принято считать, что в то время не было жевательной резинки. У нас в посёлке была. Свободно лежала в магазине. Отечественная. Апельсиновый вкус, мандариновый, лимонный и мятный, насколько помню. По пятьдесят копеек за пачку. В пачке пять пластинок резинки, каждая в отдельной упаковке из фольги и бумаги.
Мой-Уруста. На заднем плане столовaя и магазин «Колымa». Фото из свободных источников.
Возле промтоварного магазина располагался небольшой уютный одноэтажный деревянный садик. Позже он будет закрыт и разобран, ведь будет построен ещё один детский сад, большой, в три этажа, с большой территорией. Мой-Уруста тоже был деревянным посёлком. За исключением трёхэтажки детского сада, трёхэтажки здания очистных сооружений и двухэтажного здания, в котором были расположены поселковый (или сельский) совет, почта и помещение участкового, куда он периодически приезжал из райцентра.
Они были построены из керамзитоблоков. Или шлакоблоков, как чаще у нас говорили. Кстати, эти два здания были единственными в три этажа. Все остальные здания были в один и два этажа.
Свежие дома — только в два этажа. Это новое строительство. Проект двухэтажного дома на три подъезда, по четыре квартиры в подъезде. По две квартиры на этаже. Налево трёхкомнатные, направо – двухкомнатные. В доме 12 квартир. Квартиры просторные и уютные, с балконами, отдельными ванными комнатами и туалетами. Именно в такой жили и мы, рядом с новым детским садом. Было построено и три малосемейки, тоже в два этажа.
А последние дома для больших семей строили по другому проекту. С квартирами меньшей площади и без балконов. Даже затрудняюсь назвать точное число всех новых домов, очень быстро отстроенных прииском, создавшим своё «Колымское СМУ». Думаю, что их было не меньше двух-двух с половиной, а то трёх десятков.
Дороги заливали бетоном (далеко не все, конечно). У водоёма, расположенного выше посёлка, стояла бетонная мешалка. К нам на лето приезжали трудиться студенческие отряды со всего СССР, и даже иностранные студенты. Точно помню, что были из ГДР и Кубы. Возможно, не только оттуда. Горячие кубинцы весело играли в футбол на нашем стадионе, против наших команд. Эмоционально радовались каждому забитому мячу.
Но это новая часть посёлка. До нашего переселения Мой-Уруста был посёлком, не превосходившим размерами тот же Сибик. Жилфонд был представлен такими же деревянными двухэтажками и одноэтажными бараками. Только двухэтажек было побольше. Был и частный сектор, по окраинам посёлка. Куда без него?
Клуб в посёлке был одноэтажным, меньше нашего, Сибиковского, и не таким пафосным. Позже к нему была пристроена ещё одна часть, увеличившая площадь здания на четверть. Но с сибиковским его было всё равно не сравнить. В клубе располагалась поселковая библиотека и играла своя вокально-инструментальная группа.
Клуб посёлка Мой-Уруста. Фото из свободных источников.
Возле клуба располагался тир. Небольшое здание, узкое и длинное, как коридор, где можно было пострелять из «воздушек» (пневматических винтовок) по мишеням или небольшим игрушкам. Если не ошибаюсь, пулька стоила четыре копейки.
Про двухэтажную деревянную школу уже писал ранее. Добавлю, что примерно в 1988 году к ней была пристроена ещё одна часть. Тоже в два этажа. Рядом со школой находилась школьная теплица.
Мой-Уруста. На заднем фоне — школьная теплица. Фото из свободных источников.
Возле нового магазина, в небольшом одноэтажном здании, располагался небольшой медпункт. Рядом, тоже в одноэтажном здании, довольно просторные помещения врача-стоматолога. Позже, в самом конце посёлка будет построена большая двухэтажная больница. С палатами и кабинетами врачей.
Мой-Уруста. В этом подъезде временно располагалась больницв. Справа — малосемейка. Фото из свободных источников.
Но до этого, временно, под больницу будет отдан один из подъездов нового жилого дома. Четыре квартиры. (фото 13)
Аптека располагалась отдельно, в одной из квартир такого же дома.
В посёлке имелась молочная кухня, где выдавалось молоко и молочные продукты на грудничков. Рядом было небольшое здание почты, где мы покупали великолепно напечатанные коллекционные марки СССР (заграничные не попадались) и лотерейные билеты по пятьдесят копеек за штуку. При этом изредка что-то выигрывали. Обычно один рубль, не более. И то — далеко не всегда. Брали-то редко и по одному билету. Это кто возьмёт билетов пачку…
Приисковая контора располагалась в небольшом одноэтажном бараке, как и на Сибике. Чуть позже, под новую контору, рядом будет отстроено большое двухэтажное здание, возле которого будет брошен огромный круглый валун белого кварца, в два-два с половиной метра в диаметре. Не идеально круглый, конечно.
Мой-Уруста. Камень-богатырь у доски показателей. Фото из свободных источников.
Его, в процессе вскрыши одного из золотых полигонов прииска, разработают из колымских недр работники прииска и, как памятник горнякам-золотодобытчикам, привезут и выгрузят перед конторой. При этом, как мне рассказывали, при выгрузке сломают карьерный самосвал «Белаз», в кузове которого этот камень-богатырь был привезён. Даже не могу предположить, какой вес был у этого камешка. «Белазы» у нас были грузоподъёмностью 25 («малыш») и 40 («сорокач») тонн.
В старом здании конторы потом расположат службу быта, ателье и парикмахерскую. Которые перенесут из их вполне просторного здания. Здание потом снесут.
Рядом находился санбыткомбинат, где в душевых мылись рабочие, после смены, сдавали в стирку спецовку, а шахтёры получали лампы в ламповой.
Ещё было двухэтажное здание швейной мастерской, где женщины шили сумки, какую-то одежду и прочее. Потом эту продукцию вывозили в Магадан. Это был филиал Магаданской швейной фабрики. Рабочие места для жён горняков. Я бы не узнал об этом, если бы нас не сводили из школы туда на экскурсию.
Мой-Уруста. Коллектив швейного цеха. Фото из свободных источников.
В нижней части посёлка были построены из огромных сэндвич-панелей (два дюралюминиевых листа, а между ними пенопласт, толщиной 20 сантиметров) два больших гаража для грузового транспорта и один большой бокс под «лёгкие» бульдозеры «Т-130» и «Т-170», весом 13-19 тонн, в зависимости от модели и комплектации (мы их по дюжине штук умудрялись загонять в это помещение). Там же были слесарные, токарные мастерские, работали газоэлектросварщики. Было ещё несколько меньших по размерам боксов — гараж «Белазов» и бокс под тяжёлые импортные бульдозеры, массой до 60-80 тонн.
Также были мастерские электриков, монтажников, ещё ряд небольших боксов и гаражей.
***
Надо отдать должное советскому образованию. Даже в таком маленьком горняцком посёлке у нас был сильный состав педагогов. И все – Личности.
Литературу и русский язык нам преподавала настоящая фронтовичка, Полина Георгиевна Асмачкина. Десантница.
Нас, мальчишек, на уроках труда научили работать по дереву и металлу. Девчонки шили одежду, готовили супы, борщи и всякие вторые блюда.
На уроке НВП (начальной военной подготовки) мы ходили с военруком на отвалы, где стреляли по мишеням из малокалиберной и пневматической винтовок, изучали и досконально знали устройство автомата Калашникова (разбирали и собирали его на время) и не только его… Маршировали во дворе школы на морозе, а не только по спортивному залу, репетируя песни к 23 февраля, дню Советской Армии и Флота. Выйдя из школы, я неплохо знал и различал погоны, от рядового до маршала. Только в морских званиях путался немного. Даже сейчас помню.
Сборы по НВП. 10 класс школы Мой-Уруста. Фото из свободных источников.
В последние два года обучения нас в июне забрасывали вертолётом, после окончания учебного года, в июне, на военные двухнедельные сборы в военно-спортивный лагерь «Таёжный», на правый берег Колымского водохранилища, под Усть-Омчуг. Где мы ходили в военной форме, жили по военному распорядку, с постовыми на ночь и круглосуточными дневальными, марш-бросками и прочими прелестями. Соседний отряд, за провинность в нарушении дисциплины, вручную закатывал небольшую артиллерийскую пушку на сопку, потом обратно вниз, в лагерь.
Говорят, до этого, во времена «Дальстроя», на этом месте был женский исправительный лагерь.
В плане обучения школьным дисциплинам и наукам наши учителя тоже сумели, несмотря на наше активное сопротивление и саботаж, вбить в нас такой багаж знаний, что я до сих пор, порой, удивляю своих детей, несмотря на то, что школу я закончил в 1990 году. Наверное, потому что мы ходили в библиотеку, учили предметы без ссылок и подсказок в интернете, сдавали настоящие экзамены, а не лотерею — ЕГЭ, где нужно угадать один из четырёх вариантов, а знать не обязательно. Всегда можно в интернете загуглить.
А ещё в старших классах у нас было профессиональное обучение. Прииск сам себе готовил нужных специалистов. У нас, для парней, это были наладчики швейных машинок, электрики, машинисты бульдозера «Т-130». Возможно, были и другие специальности, но мы все дружно пошли учиться на бульдозер. Это же машина-зверь. По окончании школы нам аттестаты об окончании среднего образования выдавали вместе с удостоверениями машинистов бульдозера. На кого учили девчонок, я не помню.
***
В отличие от Сибика, уютно расположенного в долине, рядом с ручьём, где никогда не было проблем с водой, а летом шланги с водой были брошены в каждом дворе, на Мой-Уруста всё обстояло гораздо сложнее.
Посёлок был построен на склоне большой сопки, подымающейся от долины реки Эльгенья, протекающей внизу. Одноимённый ручей Мой-Уруста находился в одном-полутора километрах от посёлка. Поэтому с водой были огромные проблемы. Пока посёлок был небольшим, вполне хватало водовозки, на базе автомобиля «ЗИЛ-130», а позже «КрАЗ» с цистерной. Но после переселения на Мой-Уруста людей из подтопляемых посёлков, воды стало резко не хватать, тем более с введением большого числа новых домов.
Воду стали возить… карьерными самосвалами «Белаз». Никогда и нигде ни тогда, ни до, ни после я такого не видел. Борта самосвала обваривали по периметру и сверху листами металла, в результате чего получалась огромная прямоугольная цистерна на весь кузов, да ещё с запасом выше кузова, так как по высоте кузов наращивали. И такой автомобиль привозил за один раз до сорока кубометров воды со скважины.
Порой вода обходилась дорого. Белаз-водовоз провалился при попытке залиться водой зимой с Колымского моря. Фото из свободных источников.
Она находилась в верховьях ручья Арга-Сибик, в семи километрах от посёлка. Это была ближайшая таликовая зона, где вода не промерзала зимой и её качали там круглый год, забив скважину в грунте и опустив туда насос. Воду, круглые сутки, возило несколько «Белазов». Привезя её в котельную, они долго сливали воду из кузовов. Вода поступала в систему отопления, так расход воды был постоянным. Трубы в посёлке были новыми, и население разбирало воду на нужды из системы. Даже в чайники.
Летом, с отключением отопления, население выставляло перед подъездами десятки двухсотлитровых бочек из-под дизельного масла, с вырубленными верхними крышками, предварительно их прогудронив или окрасив масляной краской. Но вкус у этой воды, после бочек, был специфический. Старались для чая и приготовления пищи успевать набрать воду в вёдра, пока «водовозка» заливала бочки. В самом ручье вода была идеальной чистоты и вкуса. Туда на лето, до разработки в русле ручья золотоносных полигонов, даже заходил хариус из Колымы и Эльгеньи. А эта рыба не любит грязной воды. Развозя воду по узким дворам, широкие «Белазы» часто просто плющили бочки, так как им было неудобно разворачиваться, и обзор был совсем неудачным для таких гигантов. Отсутствие воды, вернее её постоянная нехватка и жёсткая экономия, было ахиллесовой пятой посёлка.
Позже, через несколько лет, прииск проведёт водовод от скважины до котельной. Семь километров трубы, в две нитки, одна на запас и сброс лишней воды обратно и ещё две тонких трубы на подогрев («спутник»), чтобы вода постоянно двигалась и не замёрзла, остановившись на морозе в трубах. Весь этот пакет труб изолировался матами из стекловаты, сверху укрывным материалом от осадков. Для подогрев «спутника» над скважиной, у истока Арга-Сибика, была построена угольная котельная.
Вторым слабым местом посёлка была дорога. Вернее, её отсутствие, после заполнения Колымского водохранилища, которое мы называли морем.
Зимняя дорога по льду Колымского моря. Фото из свободных источников.
Помню, как весной 1988 года, мы с одноклассником периодически (ежедневно) сбегали с уроков и бегали на край посёлка, смотреть, как стремительно прибывает вода, при создании этого рукотворного моря. И спорили, дойдёт вода до посёлка или нет, подтопит нижнюю часть Мой-Уруста или нет?
Вода до посёлка не дошла. Но подошла почти вплотную к нему. Посёлок, который находился километрах в трёх от Колымы, оказался на самом берегу Колымского водохранилища. Надо сказать, что виды природы из посёлка стали гораздо интереснее.
Смотришь на север — тот же пик Властный. Который видно с Сибика, но вид сбоку и дальше от гор, чем на Сибике. Смотришь на юг — внизу бескрайнее и очень живописное Колымское море. Особенно приятно было смотреть на него в летний вечер, на закате, в полный штиль, когда в его неподвижной воде, словно в зеркале, отражались сопки и горы противоположного берега, «вверх ногами».
Обычно Колыма в мае шумно вскрывалась ото льда, после чего можно было любоваться стремительным ледоходом. В том году, как и в последующих, лёд лежал до конца июня, слепя на солнце идеальной сахарной белизной, среди изумрудных берегов — растерянные и дезориентированные лиственницы уже давно успевали одеться в нежно-зелёные платья свежей хвои. Растаял он только после июньского дождя, в конце месяца, неуклюже разваливаясь на глыбы, состоящие из вертикальных голубых сосулек. После дождя пустили катера между ними, и лёд стал таять ещё быстрее. Но ледоходов больше в наших местах не было. Это была плата за великолепные пейзажи берегов новообразованного холодного моря. Хотя порой летом оно местами прогревалось, и в жару мы даже окунались в него по шею и болтались на волнах. Но недолго.
Однако не всё было так спокойно — часто на Колымском море бушевали настоящие шторма. Когда высокие волны яростно ударялись в берега, размывая их и мутя воду. Тогда наши приисковые катера и паромы (а у нас был целый речной флот) отстаивались в нашем заливе (бывшее русло реки Эльгеньи).
Мой-Уруста. Паром, соединяющий приск с правым берегом. Фото из свободных источников.
Причал моторных лодок Мой-Уруста оказался на дне водохранилища, как и причал Сибика. Сибику повезло гораздо меньше. Там были затоплены несколько строений посёлка, котельная, склад взрывчатых материалов, штольня для хранения запасов мяса и рыбы и кладбище. Конечно, всё было заранее вывезено. Кроме кладбища, разумеется…
Мужики, которые теперь на дальние полигоны не ездили на автобусах, а добирались туда на катерах, рассказывали, что при поднятии воды не везде были отключены электрические линии и местами провода находились в воде. От воды, рядом с этими проводами, било током. Не знаю, насколько это правда, ведь должны были срабатывать реле, отключающие автоматы в подобных случаях. Конечно, если они были установлены и были исправны.
Не знаю, можно ли верить на слово и тому, что водой было размыто кладбище Сибика и катера проплывали мимо плавающих гробов. Причём не все они были пустые… Но слышал я это не один раз и не от одного человека.
Эти полигоны отрабатывались в первую очередь, так как они попали под затопление. Золото взяли там, где успели. Потом прииск работал уже только в долине Эльгеньи, отсыпав приличную грунтовую дорогу к одноимённому посёлку, расположенному почти на берегу этой реки.
А вот наш посёлок Сибик-Тыэллах почти не пострадал от воды, но был снесён старателями и перекопан полностью, так как под ним до этого никогда, ни до, ни после его основания, не отрабатывались золотые пески. А в них было высокое содержание золота. Это не промытую ранее техногенку перемывать в очередной раз.
На дне этого залива — поселок Ветреный. Фото из свободных источников.
После поднятия воды в Колыме посёлок Ветреный, как и Юбилейный, и ещё несколько выселенных ранее посёлков, оказались на дне новообразованного водохранилища. А наш Мой-Уруста оказался на левом берегу водохранилища. Вдали от дорог и цивилизации, как на острове.
Поэтому летом, в период навигации, связь с большой землёй осуществлялась по воде (18 км до другого берега). А зимой по льду водохранилища. Прииск в эти периоды старался забросить на склады продукты, уголь, запчасти, строительные материалы, горную технику для добычи золота, взрывчатку для ведения горных работ. У нас была штольня в сопке для хранения мяса и рыбы, в условиях вечной мерзлоты. Позже шахтёры прорубили рядом ещё одну, новую. На сопке, над ними, отстроили подсобное хозяйство, где содержали коров и свиней. Нужен был и запас комбикорма. Распахали отработанные после золотодобычи земли и засевали горохом и овсом — там коров пасли. Косили им сено во всех «медвежьих» углах. Потом по зимнику привозили на ферму коровам.
Мой-Уруста. Подсобное хозяйство прииска. Фото из свободных источников.
В километре от посёлка была построена мощная подстанция для обеспечения прииска электроэнергией. Туда, прямо от Колымской ГЭС, вела единственная в наших местах ЛЭП, на высоких металлических опорах, которые возили в разобранном виде вертолётом и собирали на месте, в тайге. Остальные ЛЭП шли по деревянным опорам.
Недалеко, в километре от посёлка, был построен большой склад хранения взрывчатых веществ для ведения открытых и подземных горных работ.
С другой стороны посёлка, за кладбищем была построена целая нефтебаза. Там же была новая АЗС прииска. Жизнь в изоляции требовала делать запасы всего.
Потому что навигация на Колымском море заканчивалась в октябре, катера и паромы вытаскивали на берег, а зимнюю дорогу открывали только в январе. По крайней мере — официально.
Закрывали зимник в апреле (официально), но продолжали ездить по нему, до первой провалившейся машины, иногда до июня. А катера и паромы начинали ходить, робко расталкивая льды в июне. В двадцатых числах.
Климат тоже изменился. Весна и осень приходили позже, зато исчезли летние заморозки на берегу водохранилища. Мы картошку в огороде на ночь плёнкой уже не укрывали, как на Сибике. Вода водохранилища, прогревшись за лето, ещё долго отдавала своё тепло берегам. Зато усилились ветра, особенно зимой. Метели валили с ног, наметая огромные сугробы.
Таким образом, с октября по январь и с апреля по июнь мы были отрезаны морем от жизни. Связь только по воздуху, вертолётом. Трудяга «Ми-8» брал на борт не более 25 человек, летал в Усть-Омчуг, в райцентр. Но это было дорогим «удовольствием» для прииска, поэтому его пускали всё реже и реже. В конце концов сократив до минимума. Потом стали летать только санрейсы. Когда у меня спрашивают, летал ли я когда-нибудь на вертолёте, я смеюсь, что он у нас был вместо рейсового автобуса. Не захочешь, да полетишь.
Сразу после заполнения водохранилища прииск начал строить настоящую полосу для самолётов. Строили долго, много грунта в тайгу и болото заложили. Грунт часто проваливался и постоянно давал усадку. Наконец построили. Площадь его мне казалась огромной. Начали летать самолёты «АН-2». Но «кукурузник» брал на борт всего 12 человек, летел медленнее вертолёта, постоянно «болтался» в воздушных ямах, доводя пассажиров до истерики. Его вскоре отменили. Тем более, что у первого севшего на наш аэродром самолёта, опять же — по слухам, отвалилось крыло при посадке, от качества поверхности полосы… Опять же сам не видел — повторяю услышанное. А на аэродроме приисковые мужики стали по ночам, на мотоциклах, гонять и стрелять зайцев из ружей, из-под фар.
Мой-Уруста. Вертолетная площадка, как остров. Фото из свободных источников.
Вертолёт раньше садился на «вертолётке» у посёлка. Вершину отвала бульдозером разровняли — и готова площадка. Но отвал подтопило Колымское море, и получился остров, совсем рядом с берегом. (Фото 28) Впрочем, немного работы бульдозером и готова дорога с берега на остров. Удобно и быстро, не надо ехать далеко на аэродром. Вертолёту много не надо. Когда у нас в посёлке застрелили участкового милиционера, вертолётчики легко сели на стадионе, куда и высадилась группа захвата.
***
Как положительные воспоминания о школе — большое число различных кружков по интересам и спортивных секций. Кроме обычных секций по волейболу, баскетболу, беговым лыжам (катались и с сопки), была туристическая секция и возможно что-то ещё.
Авиамодельным кружком (он у нас тоже был) в то время никого невозможно было удивить, а вот судомодельный кружок был далеко не везде. К тому же они замахнулись строить настоящие лодки и испытывать их в водах водохранилища, но пошло ли дело до настоящих спусков на воду малых плавсредств, я сейчас затрудняюсь сказать.
Была секция картингов, где ребята с руководителем из мотоциклов мастерили всякие самоделки. Поэтому, ввиду отсутствия в посёлке инспекторов ГАИ и редкого посещения участковым, по улицам чего только не ездило. В основном мастерили трёх- и четырёхколёсные вездеходы на пневматиках низкого давления. Это было модной темой тех лет. Видел аэросани. Видел даже моторную лодку на колёсах, приводимую в движение по дороге воздушным винтом большого диаметра на корме. Рёв от двигателя стоял ужасный, но вот скорость передвижения по земле у этой амфибии была совсем не высокой. На воде я её не видел.
Кроме традиционных смотров песни и строя к 23 февраля, а также пионерских построений в спортивном зале, под барабаны и горны, была традиция установки большой школьной ёлки выпускным классом.
В начале-середине декабря будущие выпускники (ребята, конечно), тепло одевшись, вооружившись топорами и ножовками, грузились в открытый кузов школьного «ГАЗ-52» под управлением трудовика и ехали в тайгу заготавливать лапы кедрового стланика. Обычно одной машины хватало. Иногда повторно выезжали. Стланик складывали у школы, под домом завуча, чтобы жители посёлка не растащили. Не всегда помогало, поэтому часто приходилось выезжать повторно.
Отдельно ходили в лес, валили подходящую лиственницу на ствол будущей ёлки, приносили ствол на плечах в школу, освободив от ветвей и самой верхушки.
Однажды также, на плечах, притащили найденный на сопке бивень мамонта. Но он, видимо, долго лежал на поверхности и начал трескаться кольцами, напоминающими годовые кольца деревьев, рассыпаясь на пластинки и издавая характерный и неприятный запах гниющего зуба. Его долго пилили, шлифовали, потом вскрыли оставшийся в приличном состоянии кусочек лаком. Он потом долго стоял на красивой подставке из лиственницы в кабинете директора школы.
Ближе к Новому году, в спортзале, будущие выпускники этого года вертикально устанавливали ствол лиственницы и делали из него роскошную ёлку, приколачивая к нему гвоздями смолистые лапы кедрового стланика.
Новогодний спектакль-представление тоже устраивали перед новогодней дискотекой для старших классов выпускники. Ёлку после праздников валили, разбирали и выносили, убирали зал от мусора тоже сами.
Как и дежурили после уроков в классах. Техничка мыла только коридор школы и гоняла нас, независимо от возраста. Охранников тогда в школе просто не было. Ибо ни один современный охранник не сравняется в суровости и доблести с любой техничкой нашего детства. Мы сами мыли закреплённый за классом кабинет и доску в нём.
В средних классах, после уроков, раз в неделю, проходили ещё уроки общественно-полезного труда. Оборачивали в полиэтилен и подбивали гвоздями портреты литераторов, физиков, химиков и прочие плакаты наглядной агитации на стенах кабинетов школы.
Нередко ходили, под руководством классного руководителя, на стройку. Учились сколачивать драночные щиты, для штукатурки по ним стен, собирали на поддоны рассыпанные шлакоблоки для быстрой механической их погрузки строительными машинами и много ещё чем занимались.
Это не значит, конечно, что мы были этакими исключительно положительными тимуровцами. Это было совсем не так, конечно. Особенно мы, интернатские и бывшие. Пакостили, конечно, тоже порядочно. Например, параллельный класс (это тот самый, где были самые положительные ровесники, из местных) нашёл ниже кладбища выброшенный памятник с могилы. Родственники установили новый, а этот скатили вниз, с сопки, через дорогу. Наши положительные и очень хозяйственные противники, с которыми мы тогда ещё сражались за землю тогда ещё только их посёлка, не растерялись — прикатили памятник обратно на кладбище, установили между могил и… написали на нём ФИО своего классного руководителя…
Было школьное собрание, слёзы их классной, очень расстроенной тем, что благодарные ученики установили ей памятник ещё при жизни. И ведь узнали как-то…
Мы, в пятом классе, отличились тоже (и не раз, и не только в пятом). В тот раз возле интерната мы зимой залили ледяную горку и катались с неё. Никого не трогали, хочу заметить. Что было редко и само по себе уже неплохо. Но кто-то подогнал бульдозер, и всю нашу горку поломали гусеницами.
Откуда пришла информация, что в этом виновны жители расположенного ниже частного дома, я уже не помню. Помню, что мы с горы стали катать в их дом покрышки от грузовых автомобилей и бочки со льдом. Самые большие и тяжёлые покрышки, что нам удалось поднять и предварительно закатить в горку, это были «лапти» от «КрАЗа». «Белазовские» шины мы тогда ещё не смогли поднять…
В результате — вынесли дверь, от удара в стену слетели полки с книгами и радиаторы отопления со стен. Одно колесо прошло мимо, и проломив два забора, ушло через огород соседей, куда-то в сторону новой конторы.
Нас всех оперативно изловили, подвергли моральной экзекуции в школе, на большой общей линейке, потом этапом, под усиленным школьным учительским конвоем, вывезли на Сибик (тогда я там ещё жил) и всех, для позора, с опущенными головами, построили на сцене клуба, как на эшафоте, куда согнали радостных жителей посёлка, которые не часто видели такие спектакли. Там же были и наши родители…
Помню, что больше всех кричала и топала ногами наша фронтовичка, Полина Георгиевна. Очень её возмутило, что весь пятый «Б», за исключением одного одноклассника, случайно ушедшего в магазин и совершенно случайно не принявшего участия в осаде крепости наших обидчиков, устроил такой погром в чужом посёлке, позоря родителей. А что нам, в своём посёлке такое надо было устраивать? На том инквизиция посчитала свой долг исполненным, обряд экзорцизма, на этот раз, был завершён по всем канонам.
Через много лет, когда я уже был взрослым и работал бульдозеристом на прииске, находились люди старшего поколения, вспоминавшие мне при встрече это собрание… Земляки с Сибика, присутствовавшие при этом избиении младенцев в клубе. Очень их это воспоминание веселило, особенно, когда меня заливало пунцовой краской… Это сейчас мне уже самому смешно. Как говорится — «береги платье снову, а честь смолоду». Ну не были мы хорошими ребятами. Мы были такими, какими были.
Ещё одной школьной традицией была встреча рассвета всем классом на берегу Колымского водохранилища, после выпускного. Но так как ночь на берегу, рядом с многокилометровым ледяным панцирем, была довольно свежа, а мы были легко одеты, было решено разжечь костер для обогрева. В результате загорелась лежащая рядом огромная покрышка от «Белаза», накрыв весь посёлок чёрным вонючим дымом…
Ещё одну ночь мы всем классом провели в тайге, в специально приготовленной для этого избушке. Это тоже было традицией. Так и закончилось наше колымское детство. Такое типичное для нашего поколения и такое непонятное, а может быть даже пугающее, для нынешней молодежи.
После школы мы разлетелись кто куда. Многие уехали с родителями назад, на Украину, так как вновь образованное независимое государство объявило, что не вернувшиеся в определённые сроки жители этой территории лишатся советской брони на свои квартиры, и самих квартир, конечно.
На сегодня удалось найти двоих одноклассников. Четверых, как минимум, уже нет среди нас.
Для чего я описал наше детство? Хочется сохранить память о нём, рассказать новому поколению. Для них это диковинка, экзотика.
К тому же у меня есть некоторые обязательства перед некоторыми краеведами колымского края, которым обещал описать (как я их застал) уже давно канувшие в Лету посёлки Сибик-Тыэллах и Мой-Уруста. А описать их отдельно от нашего детства не получится. Как и детство без посёлков.
Мой-Уруста через 10 лет после выселения. 2005 год. Фото из свободных источников.
Впрочем, на Мой-Уруста, насколько я знаю, до сих пор ещё живёт один житель, не пожелавший, со своей семьёй, уезжать со всеми жителями посёлка в 1995 году и выписываться из него. Поэтому, посёлок до сих пор не считается закрытым. Несмотря на таёжный пожар, почти полностью уничтоживший остатки его строений, примерно в 2010 году. Может быть, это очень даже хороший знак. Этот человек как свеча, горящая в темноте колымской ночи.
Пленник Колымы
Живу на юге. Даже процветаю
Как утверждают светлые умы.
Но лишь во сне глаза я закрываю,
Как снова вижу сопки Колымы…
Я вижу наши горы, всё в снегу.
Вода ручьёв там идеальной чистоты.
И до утра проснуться не могу.
И не хочу возврата суеты.
Во сне я над тайгой опять парю.
Цветов поляны подо мной плывут.
Кому я эту землю подарю?
Тем голосам, которые меня сюда зовут?
Брусника, шикша, княженика и морошка.
Вкуснее их на юге не найти.
Где наберёшь ещё маслят лукошко
Ты на проторённом медведями пути?
Где лебедей, гусей огромные отряды
Летят весной, так славя этот край?
И почему они всегда так рады
Увидеть Колыму? Для них здесь рай?
Хочу мороз за пятьдесят, хочу пургу!
Морозным воздухом хочу дышать, стерильным.
Жить в этой благодати южной не могу.
Борьбы хочу, а не покой могильный.
Мне Мой-Уруста по ночам всё снится.
Его давно уж нет — сгорели неказистые дома…
Туда я не приеду — чуда не случится.
За что меня не отпускаешь, Колыма?
07.03.2026 — 09.03.2026
Прекрасно! Спасибо!