Колымские очерки — Страница 3 — Моя родина

Омуль с душком

Пассажирские поезда делятся на три категории: почтовые, скорые и фирменные. Но для жителей сибирских железнодорожных станций было всего две абсолютно противоположных категории: западные и восточные.

Скучные унылые западные, идущие из центра России, медленно подползали к перрону, и только спустя некоторое время после остановки состава из вагонов появлялись редкие, прячущие свои лица в воротники пальто пассажиры, которые первым делом выясняли, сколько градусов мороза на термометре и лишь потом решали, стоит ли им тащиться к столам привокзального рынка или лучше вернуться в теплое купе. Те, кто все-таки решался совершить героический бросок к торговым рядам, долго спорили о цене, требовали дать попробовать снедь, и, в конце концов, возвращались в вагоны, так ничего и не купив.

Иное дело — восточные. Эти подлетали к перрону с каким-то особым шиком. Еще до полной остановки поезда, прижав возмущающуюся проводницу к стене тамбура, на перрон стремительно вылетала орава веселых и немного пьяных мужиков. Этим было совершенно безразлично: сколько градусов сегодня на термометре, минус десять или все пятьдесят. Они выскакивали на перрон без верхней одежды, прямо от столиков купе.

Одна половина оравы, все с огромными сумками, еще на бегу выкрикивала два вопроса «В какой стороне привокзальный магазин? И есть ли в буфете пиво?» — и, получив ответ, стремительно убегала.

Вторая часть подбегала к торговым рядам. В этой группе все роли были распределены заранее, каждый четко знал какой вид снеди он обязан купить. Одни устремлялись туда, где продавалась горячая еда, другие к соленьям, третьи к холодным закускам, рыбе, салу, хлебу. Восточники никогда не торговались и ничего не просили на пробу. Зачем? Ведь о кулинарном мастерстве сибирских хозяек и о том, что они все продают исключительно свежее, известно давным-давно. Они просто спрашивали: «Что стоит?», расплачивались и, забрав снедь, шли дальше.

Соответственно, как небо и земля, различалась и еда, выносимая привокзальными торговками к поездам. К прибытию западных поездов выходило не более пяти–шести старушек. Они приносили еду попроще, и понемногу: отварная картошка, соленые огурчики, капуста, творожок, нарезанное небольшими кусками сало, и горестно качали головами, услышав сигнал к отправлению поезда: «Ну вот, как всегда, опять почти ничего не продали».

К прибытию восточных поездов для старушек с их простой снедью, на торговых рядах не было места. Здоровые, краснолицые торговки выставляли на столы самое лучшее, чем славилась Сибирь.

Тушеная картошка по-домашнему, которую кроме Сибири не умеют готовить нигде более по всей России: когда крупно нарезанный картофель в процессе тушения пропитывается жиром так, что будто светится изнутри аппетитной желтизной.

Знаменитые сибирские пельмени и вареники с картошкой, беляши, манты, чебуреки, пироги с начинкой на любой вкус. Все с пылу, с жару. Более десяти видов грибов на любой вкус: солёные, маринованные, с клюквой, брусникой. Сало, мясные рулеты, окорока, холодец. Рыба в любом виде…

Поезд еще стоит у перрона, а на торговых рядах нет ни единой крошки. Довольно посмеиваясь, торговки подсчитывают выручку и делятся впечатлениями:

— Вот это мужики! А ведь они так, пока всю Сибирь не проедут, на каждой большой станции сметают с торговых рядов всё подчистую и в вагон-ресторан никогда не ходят, едят только домашнюю снедь.

Тут появлялись загруженные под завязку спиртным мужики из первой половины выскочившей из поезда оравы, и торговки вновь ахают:

— Ну и восточники! Им все едино: что вкусно есть, что много пить. Да какие привередливые. Дешевое вино не покупают, скромной пищи не едят. Если гулять, так гулять по-российскому, с размахом. На столе должно быть только самое наилучшее! Одно слово — мужики!

Почти три месяца в году, по три поезда в сутки, по Сибири катился молодецкий хмельной разгул мужиков, севших на поезд во Владивостоке.

Это странное для непосвященных явление имело свое четкое и логическое обоснование. К семидесятым годам прошлого столетия Владивосток стал самым морским городом мира. Одних «морских контор» в городе было четырнадцать!

Пора массовых отпусков у рыбаков выпадает на конец осени и двух первых месяцев зимы, число списавшихся на берег в отгулы или отпуск исчисляется многими тысячами. Долгие месяцы путины моряк держит себя в ежовых рукавицах, когда и что ему делать — определяют морской устав и судовой распорядок, для перехода к спокойной земной жизни необходима разрядка. Желание сбросить с себя жёсткий морской регламент, оттянуться по полной программе — было всеобщим.

Скорый поезд Владивосток — Москва был словно специально создан для моряков-отпускников. Но отпускникам очень не нравилось, что по вечерам, когда разгул достигал зенита и они хором начинали петь песни, возмущенные шумом попутчики приводили проводниц и ломали им кайф. Они разработали целую систему, как надо действовать, чтобы оттянуться по полной программе.

При получении отпускных, а чаще всего у билетных касс, отпускники группировались и старались скупить все билеты в три купе подряд. В среднем поднимались верхние полки, за счет чемоданов удлинялся стол. Это был банкетный зал, а в двух купе с обеих сторон от зала отсыпались «уставшие от застолья». Они же служили звукоизолятором шума банкетного зала от остального вагона.

Но иногда случались накладки. Время от времени пассажир приобретавший билет заранее, попадал в одно из таких трех купе. Его участь была печальной. Позднее он еще мог припомнить, как садился в вагон, а дальше полный провал. В себя он приходил уже дома. Такого пассажира каждый из моряков почитал как личного гостя, и обязательно добивался того, чтобы тот выпил с ним. Моряков много — гость один. Бедолаге не давали ни малейшего шанса просохнуть от спиртного.

Поезд остановился на одной из станций Байкала. Из вагона с шумом и песнями моряки вынесли на руках совершено невменяемого пассажира, занесли его прямо в кабинет дежурного по вокзалу и, пресекая любые возражения, тут же сунули ему в карман банкноту в двадцать пять рублей.

— Это — наш самый лучший друг. Вот его вещи и документы, в пакете бутылка и закуска. Проснется, похмелишь, посадишь на такси, держи десять рублей таксисту, а мы на поезд. Береги нашего друга.

То, что их дорогой гость прибыл в пункт назначения, требовалось срочно отметить, а это уже повод снова накрыть стол.

Моряки приучены к дисциплине, поэтому и на столе у них идеальный порядок. У них даже есть специальный термин для культурного застолья. «Уборка стола по-морскому». Углы скатерти поднимаются и все, что было на столе завязывается в узел и за «борт».

Накрыв стол «по новой», моряки подняли стаканы за здоровье сошедшего попутчика, но не успели сказать тост, как появившаяся в дверном проёме проводница весело сказала:

— Ну вот, прямо к столу. Что морские волки радуетесь, что споили слабого человека? Принимайте замену вместо сошедшего. Этого вам уж ни перепить, не мужик, а могучий сибирский кедр. Проходи отец в купе.

За проводницей, одетый в шубу и лохматую собачью шапку, высился огромный мужик. По заросшему густой, но аккуратно постриженной бородой лицу, невозможно было определить сколько ему лет, но вне всяких сомнений, это был очень крепкий мужик, настоящий сибиряк. За столом радостно взвыли, а мужик смутился:

— Да я что, куда мне спешить? Постою пока в тамбуре, покурю, пусть люди не спеша отобедают.

Проводница аж зашлась от смеха, а, отдышавшись, сказала:

— Отец, у тебя табака не хватит, чтобы перекурить их застолье, они вот так еще трое суток «обедать» будут, а потом еще сутки похмеляться.

Но моряки уже перехватили инициативу в свои руки. Узнав имя своего нового попутчика (сибиряка звали Иваном Серафимовичем), они бесцеремонно затащили его в «отсыпное» купе, раздели и тут же усадили за стол. Выпили за знакомство и сразу же за здоровье сошедшего пассажира. Дав сибиряку время хорошо закусить, моряки поинтересовались:

— Откуда ты, отец, и куда в разгар зимы путь свой держишь?

Иван Серафимович буквально расцвел от этих вопросов:

— Праздник у меня, дочка, что на Украине, с мужем живут, внука родила. Иваном назвали, уважили. Везти внука показать нам с бабкой сюда, гиблое дело, мы же на самом Байкале живем. Вот мы с бабкой и тянули жребий, кто в эту зиму поедет внука посмотреть, а кто на следующий год. Выпало мне первому ехать.

За это требовалось незамедлительно выпить: за внука, за дочку, за бабку на студеном Байкале. Или Иван Серафимович не был приучен к такому темпу, или задумался о внуке, но он, подперев щеку рукой, стал мечтательно смотреть в окно. Моряки его не тревожили, а продолжали свою, начатую ещё вчера дискуссию. Больше всех горячился Юрий:

— Ничего понять невозможно. Возьмите любую книгу о Забайкалье и везде есть упоминание о просто сказочном байкальском деликатесе — омуле с душком, но нигде нет описаний вкуса этого деликатеса, в чем его изюминка. Я уже четвертый отпуск подряд еду мимо Байкала, но не могу купить омуля с душком. Соленый есть, копченый есть, с душком нет. Сегодня не выдержал, спросил у вокзальных торговок. Они мне с презрительной усмешкой отвечают:

— А чего его зря на вокзальный рынок выносить, все равно никто из пассажиров ни купит, к его духу надо с детства привыкать.

Выходит, врут все писатели. Это что же за деликатес, если его не может, есть обычный, не приученный к нему, человек, это…..

Что хотел сказать Юра, моряки ни успели услышать, Иван Серафимович громко крякнув, отпустил руку на стол с такой силой, что бутылки подпрыгнули.

— Эх, где наша ни пропадала! Есть у меня омуль с душком, для доченьки в подарок везу, она его обожает, а солёный — для зятя. Всем хорош зять, но хохол, толку в рыбе не понимает, не ест омуля с душком.

Сердечные вы ребята, хлебосольные, но и сибиряки не халявщики. Никому, ни за какие деньги не дал бы омуля, что для дочки везу, но вас угощу, чтобы почуяли, узнали вкус нашего омуля с душком.

Иван Серафимович поднялся и вышел в соседнее купе, где были его вещи. Минут через десять он вернулся и торжественно водрузил на стол три рыбины. Потребовал газету, и собственноручно стал чистить омуля и резать его на куски.

— Эти два, что для зятя, соленые, а вот этот — для дочки, с душком. Это не нуждалось в объяснении. Еще до чистки омуля моряки подозрительно завертели носами, что это так пронзительно завоняло? Причем до боли знакомый запах?

После того, как Иван Серафимович вскрыл омуля, сомнения в том, что воняло, исчезло у всех. Благоухал омуль с душком, и этот запах был хорошо известно морякам. Так могла пахнуть только плохо посоленная, жирная, и от того задохнувшаяся в собственном соку рыба.

Иван Серафимович вытер руки салфеткой и, улыбаясь во весь рот, торжественно произнес:

— Прошу всех откушать нашего байкальского омуля с душком.

В любом ином случае, другого человека, попросту послали бы куда подальше. Отказаться от угощения, которое сибиряк вез для любимой дочери, но взял часть его, чтобы от всего сердца угостить моряков, было бы просто свинством.

«Наливай по полному стакану». Моряки, залпом выпивали водку, и пока вкусовые рецепторы во рту были обожжены алкоголем, бросали в рот по кусочку омуля с душком, глотали ни жуя, и спешили закусить уже соленым омулем.

Иван Серафимович подозрительно оглядел моряков. Такой дегустации знаменитого омуля с душком он явно не ожидал.

Юра, чувствуя свою вину перед товарищами, поспешил успокоить старика.

— Не обращайте внимания на этих снобов. Им доводилось вкушать все рыбные деликатесы мира, и они выработали свой вид дегустации. Сначала неизвестный деликатес, а потом сразу же известный. На контрасте вкусовых ощущений они определяют истинную ценность деликатеса. — Самозабвенно врал Юрий, придумывая все на ходу.

— Так, дегустацию требуется срочно обмыть, наливай по новой.

Налили, выпили. Все подумали, что после двух стаканов подряд, учитывая ранее выпитое, сибиряк забудет об омуле, но сибиряк был зорок:

— Что же вы ребята соленый омуль подчистую смели, а с душком, после второй, никто и кусочка не взял?

Взять в рот еще один кусок тухлой рыбы хоть под водку, хоть под спирт, упорно не желал никто. Все моряки разом посмотрели на Юрия: «Ты жаждал попробовать омуля с душком? Ну, вот ты и выкручивайся перед стариком».

И Юрку понесло:

— Серафимович, твой омуль просто прелесть, но ведь ты же больше нам не дашь? И правильно сделаешь. Раз везешь дочке, то вези. Но в этом вагоне едут два купе девчат с краболова. По вечерам они приходят к нам на посиделки. Девчонки просто обожают ром «Негро», а в нем 43 градусов. Лимонами мы запаслись, но мало. Вот омуль с душком и пойдет девчонкам на закуску. Чтоб никто ни смел, до моего прихода есть омуль с душком — это будет сюрпризом для девчат. Коля, пойдем, я тебе ром дам, а сам за девчонками.

В коридоре Юра наставлял Николая.

— Когда девчата зайдут, то начнут фыркать — мол, стол у нас грязный, неопрятный для гостей, а ты сразу уборку «по-морскому», вместе с этим ароматным омулем.

Девчата от души посмеялись над Юркой, но помочь морякам в их беде не отказались. Через пять минут в проеме двери появилось девушки. Идущая первой раскрасавица Татьяна, едва переступив порог, остановилась.

— Девчата, стоп! Посмотрите у них же не стол, а настоящая помойка.

Все вскочили на ноги.

— Девчата не уходите. Аврал по-морскому, и на нашем столе будет полный ажур и идеальный порядок.

Коля стремительно поднял углы скатерти, всё лежащие на столе смешалось в общую кучу. Сквозь веселый смех и гам послышался стон невообразимо пронзительной душевной боли:

— Омуль!!!

Иван Серафимович забрал у Коли узел, развернул, сквозь кучу объедок и шелухи едва проглядывались куски омуля. Сибиряк отдал Коле узел и сев на полку, закрыл глаза. Татьяна подсела к убитому горем сибиряку и, нежно поглаживая его руку, что-то говорила ему вполголоса.

Стол накрыли по-новому. Распили дикое пойло под названием ром «Негро». За «любимый ром» каждый из моряков получил от девчат увесистый пинок под столом. После рома сибиряк пьянел на глазах. Затем встал, пошатнулся и, извинившись, вышел из купе. Все подумали, что старик пошел спать. Но спустя минут десять он вернулся и в гробовой тишине положил перед Татьяной ни один, а сразу два омуля с душком.

— Почисть дочка. Смотрю я на тебя, ну вылитая моя Машенька. Как же мне тебя с девчатами не угостить нашим знаменитым омулём с душком.

Юрий с ужасом подумал — «все, будет грандиозный скандал». Ведь захмелел не только сибиряк, захмелели все. Запаха чистки новых омулей желудки моряков уже не выдержат.

Но Татьяна была просто великолепна:

— Ну, уж нет. Вы им омуля сегодня уже давали? Давали! А они, лишь девчат увидели, обо всем забыли. Омуля с душком в мусор?!! Нет, отец, если ты принес этого омуля нам, девчатам, то и есть мы будем его сами, без этих глупых мужиков. Я его сейчас хорошенько, плотно заверну, чтобы аромат не уходил, и отнесу к себе в купе, а вечером мы его с девчонками под горячую картошечку за милую душу умнем. Спасибо отец.

Расцеловав смущенного деда, она подхватила сверток с рыбой и быстро вышла из купе.

Через час, когда Иван Серафимович уже крепко спал. Пакет с подаренным девчатам омулем покоился в урне небольшой станции, на которой скорый поезд делал минутную остановку. Моряки, вдоволь посмеявшись над своим испугом вновь отведать омуля с душком, сделав уборку по-морскому, накрыли стол.

Юра предложил тост:

— Так выпьем же друзья за то, чтобы всех тех, кто описывали омуль с душком как редкостный деликатес, до самой смерти кормили исключительно только этой ароматной рыбой.

Тост понравился всем. Моряки выпили за это справедливое пожелание стоя. До Урала было еще почти трое суток праздничного застолья. Отпускники оттягивались по полной программе.

Автор: Юрий Маленко.

Добро, идущее по кругу

Любая травма всегда болезненно неожиданна, у Олега она была ещё и сгустком сплетения целого ряда досаднейших обстоятельств. Такое захочешь — нарочно не придумаешь.

Мало того, что в самом конце многомесячной командировки, глупо и от того очень обидно ему нанесли страшную травму правой руки топором. Оказать квалифицированную медицинскую помощь было некому.

Опытный поселковый фельдшер был на курсах повышения квалификации в Магадане. Его коллега – вчерашний выпускник мединститута, как только Олег, развернув окровавленное полотенце, показал ему руку, чуть не упал в обморок. Оказалось, что он и пошёл в педиатры по причине, что не мог видеть даже небольших открытых ран. С огромным трудом молодой медик сумел зашить рану, но занёс какую-то инфекцию, и уже на следующий день рука стала пухнуть и краснеть.

Она пухла всё сильней и сильней, первоначальная краснота начала приобретать зловещий багряный оттенок. Но районным медикам оставалось только сокрушаться. В силу законов приграничного побережья — выслать спецборт за Олегом они не могли. Точнее могли, но какой смысл? Ведь в это время года туман над перевалом был постоянно, а пролёт гражданской авиации вдоль береговой кромки был категорически запрещён. Не было бы счастья – так несчастье помогло.

В одном из чукотских посёлков, расположенном километров на сто западнее произошёл несчастный случай. Женщина-чукчанка проколола ногу ржавым гвоздём и занесла инфекцию. Так как это была не рядовая чукчанка, а член поселковой администрации, то ситуация была под контролем райкома. Когда состояние пострадавшей ухудшилось, просто отдали военным приказ.

— Не разрешаете летать над прибрежной полосой гражданской авиации? Высылайте свой военный вертолёт, но чтобы сегодня вечером пострадавшая была в хирургическом отделении районной больницы.

Вот тогда-то районные медики и уговорили военных пролететь мимо этого посёлка и забрать другого тяжелобольного.

Прилёт вертолёта на Чукотке — всегда событие, провожать Олега собралось не менее половины жителей посёлка, но даже в этом они проявили своё удивительное чувство врождённого такта.

В прихожую гостиницы — общежития вошли только несколько самых пожилых людей, остальные тесной группой стояли у крыльца. Именно эти, уже умудрённые жизнью пожилые чукчи, сразу же заметили то, о чём даже не подумали ни педиатр, ни медсестра, ни сам Олег.

Руку разнесло так, что ни о какой одежде на неё не могло быть и речи. У тёплой рубашки отрезали рукав, а саму руку поверх бинтов обмотали тонким кашне. Но у военных почти все вертолёты транспортные и их салоны не имеют никаких утеплителей, а ведь за окном суровая арктическая зима.

Именно на эти обстоятельства, едва войдя в общежитие, и обратили внимание умудрённые жизнью чукчи. Старший из них вышел на крыльцо и громко сказал:

— У кого, кто живёт ближе всех к общежитию, дома есть две… нет, лучше три выделанные шкурки? Бегом несите их сюда. Да, ещё нужна пара широких и мягких шерстяных женских шарфов.

Олег никогда не занимался охотой, но как любой житель Чукотки, отлично знал, какую высокую цену представляет собой любая шкурка чукотской выделки. А тут целых три шкурки, да ещё и самого дорогого пушного зверя тундры — песца. Он категорично заявил:

— Большое спасибо, но принять такой роскошный подарок мне не позволяет моя совесть.

Старый чукча от возмущения на некоторое время даже потерял способность говорить, а когда смог, то гневно обрушился на Олега:

— У тебя совесть, а у нас закон тундры о добре, которое обязано ходить по кругу. Ты слышишь, обязано ходить по кругу. Что важнее, твоя глупая совесть или наш чукотский вековой закон тундры?

Это даже отлично, что эти шкурки тебе принёс не кто иной, а именно уборщица общежития тетя Маша. Она просто передала тебе то, что ей дал этот закон. Молчи и не мешай нам надёжно укутать твою руку от свирепого мороза.

Пользуясь статусом военного вертолёта, лётчики совершили посадку всего в десятке метров от входа в районную больницу. Работницу администрации сразу же отправили в операционную, спустя два часа туда же последовал и Олег. Операция была долгой, очень болезненной, но зато хирург вычистил из раны всю дрянь. Через шесть дней резиновый дренаж извлекли, и теперь оставалась только ждать, когда рана окончательно заживёт.

За эти дни Олег ни разу не вспомнил о шкурках. Вертолет прилетел поздно вечером, когда трое постояльцев палаты, куда его определили, сладко спали. Он размотал шарфы, затем шкурки, а когда медсестра позвала его в операционную, просто приподнял матрац и кинул их на коечную сетку.

Сегодня утром санитарка, вытирающая пыль строго спросила:

— Это что у тебя за цветные тряпки из-под матраца торчат? Правила не знаешь? Хранить вещи под матрацами категорически запрещается. Благодари бога, что это я, а не старшая медсестра этот бардак увидела. Давай убирай.

Из-под матраца торчал конец шерстяного шарфа.

— Спасибо, можете не беспокоиться, это я в горячке, когда меня сюда положили, шарф туда сунул и забыл. Сейчас всё уберу.

Санитарка покачала головой и ушла.

Но убирать он ничего не стал, наоборот, засунул злополучный конец шарфа подальше под матрац и даже сел сверху. Какое-то смутное, но властное чувство говорило ему, что доставать и показывать окружающим шкурки не стоит.

Но и оставлять шкурки под матрацем резона не было, вдруг завтра старшая медсестра устроит проверку? Он принял решение: дождаться, когда соседи по палате уйдут на полдник, тщательно завернуть шкурки в шарф, а затем отнести их в свою дорожную сумку в камеру хранения.

Когда Олег достал шкурки, косые лучи начавшего закат солнца, упали на мех, и он словно ожил, засверкал тысячами ярких мерцающих звездочек.

Позабыв обо всём, несмотря на боль в искалеченной руке, он растянул обеими руками шкурку во всю длину. Медленно поворачивая шкурку в лучах солнца, зачарованно смотрел на эту фантастическую неземную красоту игры солнца и ворсинок чукотского меха.

Смотрел на эту чарующую картину не только Олег. Проходящий мимо палаты человек, привлечённый блеском, неслышными шагами вошёл в палату и застыл за его спиной. Но вот благодаря изменению угла падения лучей на шкурке, словно взрыв, вспыхнул такой яркий сноп искр, что человек, уже не таясь, восторженно воскликнул:

— Хорош! Просто чертовски хорош!

От неожиданности Олег уронил шкурку и резко повернулся. Перед ним стоял то ли врач, то ли работник администрации, кто их разберёт, все в одинаковых белых халатах ходят.

Совершенно игнорируя Олега, он поднял с пола шкурку, рассматривал её и так и этак, даже пробовал ковырнуть ногтем её изнанку. Дул на мех и его лицо наливалось краснотой просто обалденно довольного своей находкой человека.

Вдруг его взгляд упал на кровать, и он увидел там ещё две точно такие же шкурки. Словно пред иконой медик опустился на колени. Остерегаясь неосторожным движением вспугнуть этот волшебный сон, начал мять мех, дуть на ворс. Из коридора послышались голоса возвращающихся из столовой больных.

Незнакомец вскочил на ноги, схватил шкурки и стал судорожно оглядываться, куда бы их спрятать. Не найдя решения, хотел запихать под свой халат, но Олег властно остановил его. Тот вначале даже отмахнулся но, увидев суровое лицо, тут же сунул шкурки под матрац, и извиняющимся голосом сказал:

— Извини, совсем голову потерял. Да и есть от чего потерять, не каждый день такую неземную красоту увидеть можно.

Какое-то время Олег и его невесть откуда взявшийся гость, молча сидели друг против друга. Даже со стороны было отчётливо видно, какая гигантская работа происходила в черепной коробке этого то ли врача, то ли администратора. Лоб его покрыла обильная испарина, глаза словно застыли, уставившись в одну точку. Он глубоко вздохнул, облизал пересохшие губы и, приняв решение, произнёс хриплым голосом.

— А давай, мой ненаглядный дружок перейдем мы с тобой в мой кабинет. Кофейком побалуемся, покурим, поговорим, чтобы нам никто не мешал.

Пресекая любую попытку Олега к возражению, он не взял, а словно клещами впился в предплечье здоровой руки и повёл его из палаты. После того, как они вошли в кабинет, медик не произнёс ни единого слова. Тщательно, на два оборота ключа закрыл входную дверь, включил кофейник, закурил и, взяв стул, сел напротив дивана, на котором расположился Олег. Потом встал, заварил кофе, но налил его только себе, вновь сел напротив и совершенно неожиданно даже не сказал, а ласково прошептал:

— А скажи мне, мой дорогой гость, давно ли ты приехал в наши глухие края?

Давно, это хорошо, очень хорошо — тут же тональность его голоса резко изменилась, теперь его голос как будто наливался тяжёлым металлом.

— Как же так вышло, что, живя на Чукотке, ты забыл, что чукотский мех — это валюта? За незаконный оборот валюты срока дают не просто большие — огромные. У тебя, ко всему прочему, ещё незаконный вывоз, то есть контрабанда. Молчишь? Правильно делаешь, что молчишь.

Короче, эти шкурки — голубой песец высшего качества, каждая стоит рублей триста. Я плачу ровно половину и ни рубля больше. Завтра у меня по графику выходной, но я приду сюда после обеда, и мы проведём справедливый обмен. Ты отдаёшь три шкурки, я даю тебе четыреста пятьдесят рублей. А теперь иди.

Олег выскочил в коридор, его ярость была так сильна, что он буквально задыхался. Широко раскрытым ртом он пытался, но никак не мог вдохнуть достаточное количество воздуха. В это момент он не желал видеть, а тем более говорить ни с кем. Что толку? Кто и, самое главное, чем, сможет помочь ему? Да это подло, но эта подлость чётко базируется на государственных законах.

Он быстро прошёл на лестничную площадку, на которой больные перекуривали. Там была только старая санитарка, которая, увидав его, скорее по привычке проворчала:

— Зачем только я здесь так часто убираю? Не успела ещё последний совок с бычками в ведро высыпать, как на тебе, новый курец появился.

Женщина подняла ведро с мусором и понесла его вниз, в мусорный бак.

Олег достал сигарету, прикурил и жадно затянулся, чтобы никотином успокоить бешеный ритм своего сердца. Сигарета закончилась, он прикурил от неё другую, никотиновый туман окутал мозг, глаза сами собой прикрылись….

Кто-то мягко, но настойчиво дёрнул его за рукав, он открыл глаза, перед ним стояла санитарка. Её старое доброе иссечённое морщинами былых забот лицо выражало крайнюю степень озабоченности и неподдельной тревоги.

— Что с тобой, очнись, что же ты так себя травишь? Ведь я всего-то минут двадцать, как отсюда ушла, а ты глянь, сколько уже сигарет одну за другой высмолил.

Олег посмотрел на урну, на её дне лежали четыре ещё дымящихся окурков. Ему стало стыдно, а санитарка не уходила. Она взяла его искалеченную руку и, нежно поглаживая её, тихо-тихо запела какую то песенку. Эта доброта старой русской женщины не только успокоила Олега, теперь он точно и чётко знал, что именно и как он обязан делать. Мягко освободил свою руку и спросил.

— Мать, ты же наверняка всех больных знаешь? Вот и скажи, есть ли в больнице настоящие чукчи? Не из райцентра, а из тундровых посёлков, и нет ли среди них таких, которых сегодня или завтра утром выписать должны, для меня это очень важно. Я должен, просто обязан исполнить чукотский закон о добре, идущем по кругу.

Навряд ли эта женщина знала такой закон, но, внимательно посмотрев в лицо Олега, поверила ему и тут же нашла решение:

— Пошли со мной. Ты не знаешь, но рядом с нашим корпусом стоит здание роддома, а между ними подземный переход. Сегодня вечером оттуда должны выписать молодую чукчанку с отдалённого посёлка. Пошли.

— Подожди пару минут, я сбегаю в палату и возьму то, что я обязан передать.

По дороге старая санитарка поведала о том, кто это чукчанка, и откуда ей известно, что её должны выписать именно сегодня. Олег понял: это не просто совпадение, это перст судьбы. Более достойного кандидата для передачи ему добра, идущего по кругу, невозможно было и вообразить.

Молодую чукчанку соблазнил находящийся на каникулах студент, а когда узнал, что она беременна, просто сбежал на материк в свой институт. В отчаянии она пыталась наложить на себя руки. Поэтому встречать её из роддома специально приехало так много людей, они хотели показать молодой женщине, что и она, и её ребенок нужны им всем.

Они успели вовремя. Молодая мама в сопровождении земляков уже направлялась к входной двери, когда появившийся из подземного перехода Олег истошно завопил:

— Стойте! Стойте!!!

Люди остановились, повернули к нему головы, стоя буквально на самом пороге. Боясь, что они уйдут прежде, чем он расскажет им свою историю, Олег решил быть предельно краток:

— Я не знаю, как тебя зовут, но я поздравляю тебя с рождением твоего ребенка и хочу подарить тебе вот эти шкурки, сошьёшь что-нибудь своему малышу. Он протянул ей завёрнутые в шарф шкурки.

Но чукчанка не пожелала принять дар, а пожилой мужчина, на руках которого мирно спал младенец, сурово сказал:

— Спасибо, русский. Но у чукотского народа достаточно меха, чтобы самим делать подарки для своих новорождённых.

Олег взорвался, обложив и старика, и чукчанку, и всех остальных соленым матом. Не ожидавшие такой вспышки гнева от русского, чукчи буквально остолбенели. Олег, воспользовавшись этим, взволновано продолжал:

— Да не мой это, а ваш, чукотский мех. Это не просто шкурки, а самый священный закон тундры о добре, которое всегда обязано ходить по кругу. Вы что, забыли свои корни? Вы — чукчи, перестали жить согласно заветам своих предков? Тогда кто вы?

Теперь взволновано заговорили между собой чукчи, а пожилой мужчина, передав младенца одной из женщин, спросил, откуда он знает об этом законе и почему ссылается именно на него.

Олег сердито ответил:

— Откуда, да от верблюда. Вы же все друг друга на Чукотке пусть и понаслышке, но хорошо знаете тётю Машу с прибрежного посёлка, у которой медведь задрал мужа, знаете? Ну и отлично.

Для неё после гибели мужа охотники сделали доброе дело, поменяв её дальние угодья на ближние, причём самые лучшие. Именно там, на новых угодьях, она и добыла эти шкурки. Когда после травмы я улетал оттуда на холодном военном вертолёте, тётя Маша, помня о добре, которое обязано ходить по кругу, замотала этими шкурками мою руку, передав добро мне.

По вашему закону тундры ни один подарок нельзя продавать, менять или выкидывать. Если он тебе уже не нужен, ты обязан передать его тому, кому он способен принести пользу. Но добро тепла сердца дарящего обязано ходить по кругу безостановочно.

Ко мне сегодня пришёл очень плохой человек и, пригрозив милицией, потребовал, чтобы я завтра продал эти шкурки ему.

Для меня подобное невозможно. Я искренне уважаю обычаи чукотского народа, и я обязан не просто передать эти шкурки, а именно тому, кому они будут нужнее всего. Вот почему я выбрал эту чукчанку, ведь у неё нет мужа-добытчика.

Это не я дарю ей эти шкурки, это ваш чукотский закон о добре дарит, а она не берет. Выходит, что я, русский, знаю законы Чукотки лучше чем, вы?

Эти слова сильно смутили всех чукчей. Пожилой чукча, задававший вопрос, снял свою шапку и с глубоким почтением сказал:

— Извини нас… шибко извини, что мы, уже приученные к тому, что русские всегда высмеивают наши обычаи, не захотели сразу правильно понять тебя. Ты русский, но для нас ты наш, как чукча. Большое спасибо тебе, что именно сегодня ты дал нам урок, как должен поступать настоящий чукча.

Затем он повернулся к молодой чукчанке, теперь его голос был суров:

— Видишь, он, русский, учит тебя и нас, как нам надо жить по нашим законам тундры. Теперь у тебя нет даже права думать о плохом. Ведь ты стала важным звеном в нашем вековом законе о добре, которое обязано всегда ходить по кругу без остановок, от одного чукчи к другому, согревая своим теплом наши сердца.

Закончив свой монолог, пожилой чукча низко поклонился Олегу.

Молодая мама с мокрым от слёз лицом сделала порывистое движение, чтобы, обняв, расцеловать этого, такого чукотского русского. Но в последний момент опомнилась, у чукотского народа не принято публично выражать свои чувства. Наклонила голову и нежно поцеловала его забинтованную руку.

В эту ночь Олег спал как убитый, ему снились яркие волшебные сны. Мир грёз был так сладостен, что, когда соседи по палате хотели разбудить его на завтрак, только отмахнулся от них рукой, но долго поспать ему не пришлось.

Кто–то сначала осторожно, а потом всё настойчивей стал трясти его за плечо, потом грубо сдёрнул с него одеяло. Возмущённый такой наглостью, Олег резко сел на кровати, открыл глаза, готовый дать гневную отповедь наглецу.

Перед ним стоял вчерашний медик. По всей видимости, он так сильно возжелал как можно скорее завладеть шкурками, что не стал дожидаться назначенного часа и явился в больницу с самого утра, и пришёл он не один. В дверном проёме стоял человек, у которого из-под накинутого на плечи белого халата была видна милицейская форма. Врач тихо сказал:

— Кончай спать, давай вставай и пошли скорей

Олег, округлив глаза, с нарочитым изумлением ответил:

— Вставать…идти с вами,…а куда, и, простите, ради чего? И вообще, кто вы такой, что вам от меня надо?

Тот словно ворону на лету проглотил. Лицо его побагровело, глаза налились кровью, по всей видимости, он специально поставил своего друга милиционера на самом виду. И не такой реакции он ожидал от Олега, совсем не такой. Поэтому он сорвался сам, и уже не думая о последствиях, злобно, даже не сказал, а прокричал:

— Перестань валять дурака, немедленно вставай… Встать, тебе говорят.

Олег встал. Медик, бросившись к матрацу, заглянул под него… пусто. Тогда он сбросил на пол одеяло, простыню, матрац… шкурок не было.

Подошел его друг милиционер. Врач злобно выкрикнул:

— Спрятал, сволочь. Но спрятал где-то здесь, в палате. Давай нюхай своим ментовским носом, ищи.

Они стали искать уже вдвоём. Возмущались больные, с грохотом разбилась стеклянная банка, на пол летели одеяла, матрасы, одежда… ничего. Олег, скрестив руки на груди, стоял и презрительно улыбался. Это вывело из себя уже милиционера, он грязно выматерился и заорал:

— Зубы скалишь? Скоро плакать горькими слезами будешь. Мне плевать, что у тебя травма, контрабанда валютного меха серьёзное преступление. Тащи его в свой кабинет, проведём дознание, составим акт о задержании, вызовём машину и в камеру, а уж там я тебя улыбаться отучу.

Они подхватили Олега под руки и чуть ли не волоком утащили его в кабинет. Там его, как и положено для преступника, посадили на стул посередине комнаты.

Милиционер сел за стол и, достав из папки бумаги, стал заполнять бланк допроса, а врач продолжал метаться по кабинету и грязно ругаться.

— Да перестань ты мельтешить, никуда наши шкурки не денутся. Ты лучше кофейку организуй, мне для протокола ясность мысли нужна.

Но попить кофейку им, увы, не пришлось. Дверь резко распахнулась и в кабинет ворвалась старшая медсестра. Прямо с порога она с яростью обрушилась на врача:

— Я долго терпела ваши выходки, порочащие имя медика, но всему есть предел. Кто дал вам право, нервируя больных, устроить в палате погром? Это же просто беспредел, не ставя в известность администрацию, делать в больнице обыск. А главное, ради чего?

Милиционер важно надул губы и сделал умное лицо:

— У нас не было времени на согласование наших действий. Но речь идёт об очень серьёзном преступлении, выявления каналов контрабандного вывоза чукотского меха и…

Что это было за и… сказать он не успел, старшая медсестра не просто громко засмеялась, она буквально зашлась в приступе безудержного смеха, а, закончив смеяться, язвительно сказала:

— Опохмелись, светлейший. Хотя бы кофе, вон перед твоим носом бокал стоит. Вы что, с луны свалились, какая контрабанда? Да об этом вся больница с утра только и говорит.

У чукчей есть закон о добре, которое обязано ходить по кругу. Вот он, вчера, следуя этому закону, передал шкурки, которыми ему утеплили руку, молодой мамаше. Какой же он преступник? А вот вы точно с ума сошли, и я немедленно доложу об устроенном вами погроме главному врачу.

В кабинете наступила зловещая тишина. Сообщение о том, что о чукотских шкурках теперь знают все, кардинально меняло ситуацию. Теперь Олег твёрдо был уверен, что он не только не пострадает, но и заставит захлебнуться в своей злобе этих зарвавшихся жлобов. Но его опередил врач:

— Идиот… какой же ты конченый идиот… Ведь я узнавал, у тебя не производственная, а бытовая травма, значит не будет ни оплаты больничного, ни пенсии. Да тебе сейчас за каждую копейку зубами драться надо, а ты? Взял и отказался от четырёхсот пятидесяти рублей, и во имя чего? Какого-то глупого закона чукчей. Какой же ты дурак…

Олег встал со стула и подошел к столу

— Я — дурак, но, а вы — то сами кто будете? Да вы мне ноги целовать должны. Вчера, когда чукчи узнали, что на меня наехал медик, да ещё пригрозил, что сегодня милиционера приведёт, они хотели сразу к первому секретарю райкома идти. Вы хотя бы осознаёте, в какое дерьмо вы вляпались по самые уши? Ведь это не просто обычай, закон о добре — это основа национального мировоззрения всего чукотского народа. А вы на него свои грязные лапы наложить задумали?

За время монолога Олега лица врача и милиционера то бледнели от страха расплаты, то покрывались бурыми пятнами ярости. Милиционер и не заметил, как он в начале смял, а затем порвал на мелкие куски протокол задержания «контрабандиста», а врач даже размахнулся рукой с бокалом кофе, но так и застыл.

Только когда вышедший Олег уже прикрывал за собой дверь, послышался удар, звон разбитого стекла и протяжный, так похожий на вой шакала вопль мата. Врач всё-таки не смог удержать себя в руках и метнул бокал с кофе в дверь.

Но то, что происходило с врачом, Олега совершенно не интересовало. Главное, что он не прельстился дармовой наживой, не испугался угроз, а, испытывая искреннюю благодарность к чукотскому народу, не стал нарушать их древнего священного закона тундры.

Как и тысячу лет тому назад, чукотское добро продолжило свой путь по кругу, согревая теплом дарящего сердца людей.

Автор: Юрий Маленко.

Краболовы

Тяжел и опасен труд моряка, а рыбак это моряк вдвойне. Но даже в этом, изнурительно тяжком рыбацком труде, где для новых более тяжелых трудностей, казалось, уже не может быть места, труд ловцов и обработчиц краболовов, за свою воистину каторжную трудоёмкость, занимает особое место.

На краболове нет регламентированной рабочей смены, есть производственное задание на день. Для ловцов двенадцати мотоботов каждого из краболовов оно очень просто в изложении, но очень сложно и трудоёмко для его исполнения. За световой день каждый мотобот обязан успеть снять своё поле. Поле — это соединённые в одну 360 сетей, каждая по 50 метров, всего восемнадцать километров. Не успеть снять своё поле, оставить часть его на завтра, мотобот не в праве. После заката солнца краболов снимется с якоря и уйдёт за десятки миль к другому полю.

У каждого мотобота по три поля. Ставят поля сейнера. Каждая потерянная сеть удар по карману, ведь зарабатывали ловцы сдельно, штука краба 28 копеек. Все свои три поля они получали ещё на берегу перед выходом в море. В море ловцам новых сетей никогда не выдавали.

Охотское море по своему буйному нраву по праву считается самым непредсказуемым морем России. В три весенних месяца крабовой путины оно чудовищно непредсказуемо. Погода, направление ветра, осадки, течение меняются ни менее десяти раз за день, и, как правило, в считанные мгновения. А когда подует норд, это ещё и огромные дрейфующие ледовые поля способные утащить мотобот к Курильским проливам, а затем и в океан.

Мотобот краболова — это российский вариант знаменитой японской кавасаки, спокойно делающей свою работу в шестибальный шторм. На этой мореходной посудине, венце рационализма, нет ни одной пяди корпуса, предназначенного для защиты её экипажа. Все подчинено, тонко просчитано, исключительно под будущий улов. Носовая промысловая лебёдка с механическим приводом от кормового дизеля, два трюма, вместимостью три тонны каждый, закрываемые от попадания забортной воды лючинами, разборный промысловый стол. На самой корме, крохотная, чуть больше размеров самого дизеля, рубка, в которую, с великим трудом, согнувшись в трое, может протиснуться моторист. Поэтому все мотористы мотоботов, как правило, не более чем метр с кепкой высотой. Человеку даже среднего роста в дизельную рубку просто не протиснуться.

Для всех остальных десяти ловцов мотобота, включая старшину-рулевого единственная защита — их рыбацкие робы. Опора и надежда в бушующем море — поручни рубки и леерное ограждение бортов. А когда от ледяной воды, судорога скрючит их пальцы, они отогревают их на выхлопной трубе дизеля. И так, кроме штормовых дней, без единого выходного все три месяца крабовой путины. Каждый день, восемнадцатикилометровое поле.

Для шестерых распутчиков сетей каждого из мотоботов, длина поля увеличивается ровно в три раза. Именно столько раз им требуется протянуть сеть через «вешала», закреплённую выше человеческого роста пластиковую трубу, чтобы из бесформенной мешанины: водорослей, сетей, губки и прочих даров моря, можно было набрать «пятаки». Пять сетей, связанных в одну, готовую к постановке. У них производственное задание намного жестче, чем у ловцов мотобота. Те могут снимать поле до заката, а распутчики сетей обязаны подготовить поле к 18 ноль-ноль, и ни единой минуты позднее. Именно к этому сроку под борт плавзавода подойдут сейнера занятые постановкой полей. Ждать нерадивых, они ни будут, полчаса на погрузку, и, забрав сети, они отойдут от борта краболова.

Продолжительность рабочего дня для трехсот обработчиц краба прямо пропорциональна дневному улову. Едва на горизонте появиться первый мотобот, возвращающийся с уловом, а это не позднее семи часов утра, как по судовой трансляции раздаётся приказ: «Бригадам срывки и разрывки, крабоварам, работницам разделочного цеха занять свои рабочие места».

Именно бригада разрывки краболова, служит самым аргументированным доказательством полного физического превосходства женского организма над мужским, в монотонном и тяжелом физическом труде.

За пятьдесят лет работы управления краболовных флотилий, известен всего один единственный случай, когда после заключения немыслимо дорогого пари, мужчина рискнул встать за стол разрывки, с обязательством отработать десять дней. Но уже через два дня признал себя проигравшим, у него отказали обе руки. Он не был в состоянии, самостоятельно, одеть брюки. А ведь это был многолетний чемпион плавзавода по выжиманию двухпудовой гири и борьбы на руках! После этого случая ни один мужчина всего управления не посмел сказать грубого слова в адрес членов бригады разрывки. Бригады разрывщиц были предметом гордости, каждого из краболовов.

Учитывая то, что проходя через автоклав, краб доваривается в собственном соку, задача крабовара не сварить краб, а создать на его студенистом мясе защитную плёнку, чтобы при разделки не вытекал сок. Поэтому вода в крабоварке не более 81 градуса, и находится краб в крабоварке всего десять минут. Крабоварка, это вертикально – элипсная карусель. С одной стороны крабовар заполняет корзины идущим из срывающей панцири машины крабом, с другой, прошедший через ванну краб вываливается на стол разрывщиц.

Ровно через минуту на стол разрывщиц вываливается содержимое очередной корзины, тридцать — сорок килограмм полусырого краба. Задача шестерых разрывщиц, подняв краб до уровня груди, резким рывком разорвать мышцы, крепящие каждую ножку и клешни к мускульному поясу краба. И так, по двенадцать, четырнадцать часов в сутки без остановок, кроме 30 минут на обед, рывок за рывком во всю силу рук. Вот этой многочасовой монотонности предельной нагрузки мышц рук и груди мужской организм выдержать не в состоянии.

Очень часто, после того как разрывшицы уходили на обед, крепкие парни пробовали проверить себя, но более двадцати минут не выдерживал ни кто. Всем мужчинам требовался, пусть и короткий, но перерыв. Женщинам перерывов не требовалось. Они не только работали без подмены все три месяца путины, они ещё и постоянно пели.

Вообще, согласно регламенту, бригад разрывшиц должно быть две, но вторую линию запускали, исключительно в случае, когда идёт «большой краб», а это раз в пять лет.

Вот и получается, что улов двенадцати мотоботов ежедневно проходил через руки шести разрывщиц. На каждую – краб, снятый с 36 километров сетей! Как же их не уважать после этого, не гордиться ими?!!!

…Для двухсот укладчиц рабочий день начинался на час позже, но продолжался часов на пять – шесть дольше. И заканчивался лишь тогда, когда мясо последнего выловленного в этот день краба, будет уложено в баночку и отправлено, после закатки в автоклав, а часы уже показывают начало нового трудового дня. Такой монотонности ритмичности, без единой секундной заминки рабочего процесса, как на краболовах, не было больше нигде.

Но чем труднее проделанная работа, тем дороже и радостнее её завершение. По многолетней традиции, окончание крабовой путины, для плавзаводов, вошедших в первую тройку по итогам соревнования, ознаменовалось проведением банкета.

Плавзавод «Павел Постышев».

Я расскажу вам об одном из таких банкетов, прошедшем на борту краболова «Павел Постышев» в 1971 году.

Счастливчики сидели за празднично сервированными столами, «неудачники» десятками толпились у дверных проёмом входа в столовую обоих бортов. Ведь согласно судовой роли экипаж плавзавода 650-670 человек, а в столовую более 250 не втиснешь. Толпились они, по одной причине, пусть им и не посчастливилось попасть в число участников «банкета», но главную изюминку — музыкальный сюрприз, они посмотрят, обязательно.

По многолетней традиции, в порядке строгой очерёдности, каждая из судовых служб готовила к банкету, в условиях строжайшей секретности, музыкальный сюрприз. В этом году была очередь палубной команды.

Произносились тосты, звучали здравицы, менялись номера художественной самодеятельности. Желающие подходили к микрофону и смешили собравшихся шутками и песнями. Но вот к микрофону подошел руководитель судового ансамбля, которого ввиду его юного возраста, весь экипаж называл просто Петей, или Петюней. Он поднял вверх руки, добился тишины, достал из кармана бланк радиограммы и стал громко читать:

— Коллектив Большего театра, пролетая транзитом над Тихим Океаном в Монреаль, узнав о вашей трудовой победе, шлет вам привет и массу поздравлений. Ввиду того, что все артисты просто балдеют от крабовых салатов, проигнорировать «банкет» добытчиков краба, они просто не в праве.

Поэтому на борт «Постышева» была десантирована мужская труппа балета.
К огромному сожалению, из–за острой нехватки посадочных средств, оркестр высадиться не смог. Выступление мужской труппы балета будет проходить под «фанеру».

Теперь полнейшее внимание! Вы даже не в силах представить себе, как вам повезло. Впервые в мире, и всего только один раз, специально для вас, мужская труппа Большего театра исполнит танец маленьких лебедёв!

Буря восторга собравшихся, и крики сквозь всхлипы смеха: «Лебедей, Петенька, лебедей».

Петя сделал свирепое лицо и потребовал полнейшей тишины.

«Повторяю специально для тех, кто беспросветно туп, или очень редко моет свои уши. Это женщины танцуют танец маленьких лебедей. Женщины!!!

А это мужская труппа, и танцевать они будут танец, семерых маленьких лебедёв. Маэстро! Музыка!».

Прозвучали аккорды вступления, и из сумрака кухни, крепко держа друг друга за скрещённые руки, высоко вскидывая вверх колени и томно склонив к плечу голову, в столовую впорхнули семеро лебедей.

Миг оцепенения и лавинообразный взрыв восторга такой силы, словно вверху, над их головами, кто-то разом высыпал на палубу целый эшелон угля, и продолжал валить ещё больше и больше. Если бы в столовой, вместо толстых иллюминаторов, были обыкновенные стёкла, они бы, без всяких сомнений, вылетели вмести с рамами. В громком рёве и топоте ног не было слышно отдельных звуков. Восторг был единым, и всеобъемлющим. Ошеломлённые таким бурным приёмом, семеро Лебедев, смущённо застыли на месте.

Они были просто великолепны. На их больших и очень лохматых головах, непостижимым образом держались маленькие золотые короны. Парки юбок туго накрахмалены, а запястья рук и щиколотки ног, украшали пышные кружева. На ногах у всех лебедей были просто немыслимо смешные тапочки с огромными бантами. Наибольший восторг у зрителей вызывали бюстгальтеры в горошек и лица лебедей — огненно коричневые щёки, пунцовые губы и чудовищной длины ресницы.

Если на ведущем, огромном, с заросшей густой рыжей шерстью грудью детине, все это казалось игрушечным. Вздохни он полной грудью и всё его одеяние улетит прочь. То последний, седьмой лебедь, был так мал, что зрители видели только парящее в воздухе пышное кружевное облако.

Петя сорвал голос, требуя тишины, бесполезно, зрители неистовствовали в своём бурном восторге. Тогда он подошел к ведущему и что–то прокричал ему в ухо. Тот понял Петю, кивнул в знак согласия и семеро лебедей, подхватив двумя пальчиками оборки своих юбочек, вновь скрылись в сумраке камбуза.

Минут через десять, когда зрители успокоились, лебеди вновь попытались начать свой танец, но обвал смеха, заставил их вновь покинуть сцену. Так продолжалось четыре раза. Наконец присутствующие просто обессилили от смеха и с пятой попытки лебеди смогли начать свой танец.

Но когда в финале танца ведущий совершил прыжок, попытавшись взлететь вверх, а затем с грохотом стокилограммового тела рухнул на палубу, осиротевшая шестерка с диким воплем скорби свершив круг вокруг его тела, тоже рухнула рядом.

Отдохнувшие за время исполнения танца зрители, встав на ноги, наградили лебедей таким шквалом аплодисментов, что многие из заслуженных танцоров, сгорели бы от зависти при виде такого фурора.

А для всех кому посчастливилось, воочию, увидеть танец маленьких лебедей, до самого конца их жизни звуки мелодии этого танца будут вызывать улыбку и тёплые добрые воспоминания.

Ведь они видели своими глазами, единственное и уникально неповторимое, исполнение танца — Семерых маленьких лебедёв.

Автор: Юрий Маленко.

Эльтаха

Уже пятый год Гена работал на Чукотке и мысленно часто благодарил деканат института за то, что его, строптивого студента, сослали при распределении в самую «глухую дыру».

Суровая красота северного края, а главное, люди, живущие там, такие суровые на вид, но необычайно чуткие и добрые пленили его.

Гена работал в управлении по эксплуатации поселковых дизель-электростанций и энергетических установок на станах оленеводческих бригад и постоянно был в многомесячных командировках по всей Чукотке. Это устраивало его. Во-первых, помимо щедрых командировочных, он регулярно получал переработку, а во-вторых, он был страстным охотником и рыбаком и не терял надежды в одной из командировок наконец-то найти настоящую чукотскую собаку.

Ещё в день прилёта в прибрежный посёлок Гена не мог не обратить внимания на молодую собаку, лежащую чуть в стороне от крыльца гостиницы.

Это был великолепный экземпляр помеси двух пород: немецкой овчарки и чукотской ездовой, перенявший от обоих родителей лучшие черты. Гена ещё подумал: «Везёт же людям. Если у неё ещё и нюх от овчарки, то ей цены нет».

На следующий день, уходя на работу, он вновь увидел ту же собаку на том же самом месте и поинтересовался, чья она. Ему объяснили, что эта собака молодого чукчи-школьника, который на каникулы ушёл работать в оленеводческую бригаду, но, опасаясь, что взрослые пастухи заберут её себе, оставил собаку в посёлке. У гостиницы она проводит весь день оттого, что здесь работает уборщицей тётя школьника.

— И как же её зовут?

— Эльтаха.

Гена стал знакомиться с ней. Но понадобилась неделя, чтобы собака стала хоть чуть-чуть признавать его и брать те угощения, что он ей предлагал. Контакт произошёл внезапно и ещё сильнее убедил его, что эта отличная собака.

Был выходной день, и Гена решил сходить на озеро побаловаться спиннингом, на всякий случай он взял и ружьё. Когда он, стоя на крыльце, поправлял своё снаряжение, Эльтаха, вскочив, вытянулась в струну, глядя на него. «Эге, так ты уже и охоту знаешь? Молодец». Нисколько не надеясь, сказал: «Эльтаха — охота. Ко мне».

Собака сорвалась со своего места и рванулась к нему. В тот день он убедился, что Эльтаха необычайно умна, но с ней никто не занимался, а если и учил, то очень плохо. С этого дня они стали неразлучны.

Видно, собаке уже сильно надоело целыми днями лежать у гостиницы, ожидая уборщицу. Да и чукчанка только обрадовалась, что ей не надо кормить собаку.

Теперь Эльтаха спала под окнами комнаты Геннадия, провожала его на работу, ждала там. А после работы они уходили в тундру, где всё сильней и сильней привязывались друг к другу. Так прошло более месяца. И вдруг появился хозяин собаки. Строго глядя на Гену, он сказал: «Русский, так делать нельзя. Эльтаха моя собака».

Он крикнул собаку и пошёл, Эльтаха побежала за ним, но всё время поворачивалась, ожидая, что Гена позовёт её. Но он молчал, ведь это действительно была не его собака. Потом была мучительная неделя для всех троих. Словно сговорившись ни Гена, ни молодой чукча не делали никаких попыток повлиять на собаку. Они предоставили ей право самой выбрать хозяина.

Через неделю молодой чукча сам пришёл к Гене: «Эльтаха мечется то ко мне, то к тебе. Но ночует под твоим окном, значит ты ей ближе. Мне советуют пристрелить её. За это меня никто не осудит, я её хозяин. Но я виноват сам. Эта собака хороших кровей, ей необходима тундра, а я оставил её с тётей. А ты, я узнавал, каждый день ходил с ней в тундру. Мне жалко, но Эльтаха признала хозяина-охотника в тебе, а не во мне. Поэтому я дарю её тебе…». И он ушёл.

Геннадий был на седьмом небе от счастья. У него есть настоящая собака! В тот же день он вдруг подумал: «А ведь я до сих пор так и не знаю, что означает в переводе на русский язык слово «Эльтаха»».

Он спросил это у пробегающих детей, те удивлённо на него посмотрели и, рассмеявшись, убежали. Тогда он спросил это у молодой продавщицы, та очень смутилась. А на повторный вопрос ответила: «Матушка». Гене бы удивиться, засомневаться: «Отчего молодую собаку назвали именно так?»

Но он был пьян от неожиданного счастья. Наконец-то у него есть настоящая чукотская собака. Да ещё какая!

…Была у него ещё одна мечта — сшить себе охотничий комбинезон из меха чукотской выделки. То, что шили в Анадыре, и отдалено не напоминала настоящий чукотский мех.

Настоящий мех имеет очень тонкую и необычайно мягкую кожаную основу. Он никогда не вылезает и настолько нежен и невесом, что в кулаке средней величины мужской ладони можно спрятать шкурку песца.

Но ему постоянно не везло. Вот и сейчас, всех поселковых мастериц отправили в тундру, в станы бригад, для ремонта зимней одежды пастухов. В посёлке осталась только старая мастерица, но она, как говорили, не очень жаловала русских. Однако Гена решил рискнуть.

По субботам, ещё за два часа до начала продажи «совнаркомовских 500 грамм в одни руки», всё население посёлка собирается напротив склада. И Геннадий решил, если он её попросит сшить ему комбинезон при всём народе, да ещё назовёт по-чукотски матушкой, она наверняка не откажется. Он подошёл к старой мастерице и громко сказал:

— Уважаемая Эльтаха!

Вокруг всё стихло, а Гена продолжал:

— Старая, добрая Эльтаха. Будь так добра, сшей мне охотничий комбинезон. Я тебе хорошо заплачу Эльтаха.

Вот тут бы ему оглянуться, посмотреть вокруг. Чукчи очень тактичный народ. Они никогда открыто не смеются над услышанной глупостью. Они отворачивают лица и фыркают, сдерживая смех. Фыркал весь посёлок. Но Гена смотрел только в лицо старой мастерицы.

А она, внезапно побагровев всем лицом словно, пыталась проглотить ком в своём горле. Он обратился к ней вновь:

— Ну, сшей мне комбинезон, старая Эльтаха.

Теперь фыркали так громко, что Гена повернулся. Люди отворачивали свои смеющиеся лица. Но тут раздался хриплый голос старой мастерицы, она что-то громко выкрикнула по-чукотски, и люди перестали улыбаться. Затем она не сказала, а по-змеиному прошипела в сторону Гене:

— Иди, русский, иди. К следующей субботе у тебя будет комбинезон, какой ты хочешь.

Неделя прошла незаметно. Ближе к обеду в дверь номера постучали. Две молодые чукчанки передали ему большой пакет:

— Это ваш комбинезон. Старая мастерица очень просит, чтобы вы его обязательно надели, когда пойдёте покупать спиртное. Вдруг она ошиблась в размере и что-то придётся исправлять. Вы даёте слово, что оденете его?

— Какие вопросы? Конечно, я его обязательно надену.

Чукчанки ушли, а Гена, расстелив комбинезон на койке, стал любоваться им. Это был настоящий чукотский мех. Правда, немного смущал покрой комбинезона, таких покроев он ещё никогда не видел ни на одном охотнике. Но времени думать об этом, у него не было.

Через полчаса наступал «совнаркомовский час». (Указ СНК от 33 года: спиртное для коренных народов Севера отпускать раз в неделю, после обеда по 0,5 в одни руки). Правда, русским могли продать и ящик спиртного, но только в этот «совнаркомовский час».

Гена начал раздеваться, но в голове назойливо стучал вопрос: «Почему он ни разу не видел таких комбинезонов ни на охотниках, ни на пастухах?»

Но именно такой комбинезон Гена где-то видел и совсем недавно. Он перестал раздеваться и взял пакет с фотографиями, сделанными во время его последнего выезда на инспекторскую проверку электроустановок станов оленеводческих бригад.

Не то, не то… — у Гены подкосились колени, его бросило в холод, потом в жар, и он опустился на стул. На фотографии точно такой же комбинезон, один в один был одет на молодой беременной чукчанке.

Он бросился к комбинезону. Точно! Спереди была вставлена специальная вставка, делающая комбинезон широким в поясе, и специальные петельки, позволяющие ремешком стягивать или распускать пояс.

У народов Севера есть удивительная особенность. Все вещи обихода у них разделены по половому отличию: одежда, утварь, даже ножи. Женщина, взявшая или надевшая мужскую вещь, в худшем случае может получить хорошую взбучку. То для мужчин, надевших женскую вещь — это позор не только до самой его смерти, но и всего его рода.

У них есть даже специальное слово об этом проступке. Гена вспомнил, что именно это слово выкрикнула старая мастерица по-чукотски, когда он попросил её сшить ему комбинезон.

«Ну погоди, старая карга, я тебе сейчас задам». Он стал придумывать кару и вспомнил слова, которыми встречает каждого приехавшего на Чукотку начальник милиции.

— Помните всегда. Это Чукотский Национальный округ. Мы здесь гости, чукчи хозяева.

Любой конфликт с представителем местной национальности будет трактоваться всегда в вашу вину. И упаси вас боже затронуть хотя бы вскользь национальные особенности чукчей. Вас не просто осудят. Вы загремите на всю катушку, получив максимальный срок не только за свой проступок, но и национальное оскорбление. Никогда, нигде не забывайте об этом. Это — Чукотка.

Гена уложил комбинезон опять в пакет, оделся и вышел на крыльцо. Между гостиницей и магазином было большое здание холодильника. Гена осторожно выглянул за угол. Точно! Весь посёлок собрался, встав в полукруг, а сзади стояла старая чукчанка. Все смотрели туда, откуда должен появиться он. Всё было готово к его осмеянию.

«Но почему? Ладно. Сегодня с тундры должны вернуться председатель и парторг. Они отлично ладят с чукчами, разберёмся».

Гена обошёл холодильник и магазин сзади и вошёл внутрь. Спиртное всегда отпускала сама заведующая торгом.

— Что это сегодня с чукчами случилось? Уже десять минут, как наступил «совнаркомовский час», а никто не заходит в магазин — спросила она.

— А шут их знает. Мне четыре бутылки коньячку. Но к одной бантом привяжите что-нибудь из женского белья.

— Что тебе лучше? Есть комбинации, а есть японские «недельки».

— А что это такое?

— Это набор трусиков с надписью на каждый день недели.

— Давайте две «недельки».

Гена вышел из магазина, все чукчи напряжённо глядели в сторону гостиницы. Он подошёл сзади и громко выкрикнул:

—Эльтаха!

Все и старая мастерица повернулись к нему.

—Эльтаха, ты ошиблась. Это не мой фасон. Но вот тебе за труды, Эльтаха.
Он положил к ногам чукчанки пакет с комбинезоном, коньяк и две ярких упаковки «недельки».

— Это тебе пригодится Эльтаха.

И пошёл в гостиницу. Теперь чукчи не фыркали, они смеялись. Когда он уже заворачивал за угол, ему в спину ударили злобные крики старой мастерицы на чукотском языке.

Гена зашёл в свою комнату, разделся, сел к столу. «Так, немного покайфую и пойду к председателю. Надо разобраться, что это за цирк? Пусть чукчи все объяснят». Но ему никуда не пришлось идти, и объяснялись не чукчи, а он.

От мощного удара ногой, дверь чуть не слетела с петель. В комнату ворвалась целая толпа поселковой администрации: председатель, парторг, радист, инженер. Все орали, толкали Гену в грудь, требовали объяснений. Если не считать мата, то чаще всего звучали слова: «национальное оскорбление», «ружья», «пастухи–охотники», имя Гены, уважаемой мастерицы.

Наконец, парторг заорал:

— Молчать всем! А ты объяснись.

— Что вам объяснять? Это я хотел идти к вам за объяснениями, — ответил Гена.

Снова все закричали, громко заматерились. И опять парторг заорал:

— Всем молчать! Сейчас я тебе объясню. На подъезде к посёлку мы встретили две упряжки собак, они направлялись в тундру, чтобы вызвать четырёх сыновей старой мастерицы. У самой гостиницы мы забрали ружья у двух, которые шли убивать тебя. Через час, когда спиртное подействует, здесь будет весь посёлок.

Ибо они мужчины. А старая мастерица у магазина крикнула всем: «Будь проклят тот народ, мужчины которого позволяют оскорблять публично чужеземцу его старых женщин». Чем ты её оскорбил?».

Гена рассказал всё. По мере его рассказа лица всех чернели. Парторг тихо спросил:

— Кто тебе сказал, что Эльтаха — это по-чукотски матушка?

— Продавщица! И вообще, в чём дело?

— А дело в том, что Эльптаха по–чукотски — это писунья. Молодая собака постоянно писала под себя, и её так и назвали — писунья.

А теперь подставь ко всем своим словам это слово вместо «матушки» и то, что ты это сказал публично. Тогда ты поймёшь меру оскорбления старой мастерицы, и её желание также публично отомстить тебе, дав комбинезон для беременных женщин. Но ты нанёс ей ещё более чудовищное оскорбление и опять публично. Добавив к слову писунья две упаковки трусиков — мол, меняй чаще.

Гена взвыл:

— Но это же нелепое недоразумение. Я пойду и извинюсь.

—Теперь поздно, сильно поздно. Ты ещё жив лишь оттого, что у гостиницы с карабинами стоят вездеходчики и механик. Но что будет, когда часов через восемь-десять с тундры подъедут сыновья старой мастерицы? Эти будут стрелять сразу и без лишних слов.

Председатель вскочил на ноги:

— Радист, срочно на рацию. Выходи прямо на аварийный канал округа. Вечером из Хатырки должен был вылететь вертолётный борт. Пусть его завёрнут к нам. Мы все пойдём успокаивать тех, кто будет рваться к гостинице. Тебе полчаса на сборы, потуши свет и перейди в соседний номер.

— Но у меня нет ни поводка, ни ошейника для Эльтахи. Как я её поведу в вертолёт?

— Идиот! Какая собака? Молись, если борт ещё не улетел. И что тебя просто вышвырнут с Чукотки, не влепив лет десять.

Борт не успел пролететь. Вертолет чуть-чуть присел на минуту. На посадку Гену вели в плотном кольце администрации. В Анадыре его встретили как министра.

За те часа три, пока его допрашивали, поднятое на ноги Генино начальство не только полностью рассчитало его, но и сделало все исправления в документах, согласно которым он никогда постоянно не жил на Чукотке, а прилетал в командировку с материка. Приближались какие-то выборы, руководство национального округа не хотело шума. Если бы суд состоялся, его резонанс вышел бы далеко за пределы Чукотки. Под конвоем милиции его проводили до места жительства, дали час на сбор вещей и опять под конвоем провели до самого салона самолёта.

На материке Гена впал в дичайшую депрессию, плавно перешедшую в алкоголизм. Жизнь потеряла для него смысл. И очень часто он ошарашивал своих собутыльников необычайностью произносимого тоста:

— Так выпьем за то, чтобы никто из нас никогда не говорил неизвестных ему слов.

Автор: Юрий Маленко.

Шоковая терапия

По всему побережью Северо-Восточного сектора Арктики, за исключением Певека, не было ни одной закрытой бухты или залива, доступных для крупнотоннажных транспортов. Все суда арктической навигации разгружались, стоя на рейде при помощи самоходных плашкоутов и барж.

В условиях Ледовитого океана, когда любая подвижка льдов способна легко выдавить стоящий на рейдовой выгрузке пароход на мелководье, определяющим фактором является темп разгрузки.

Самыми яростными, не знающими усталости докерами этой арктической навигации были военнослужащие срочной службы, и не просто солдаты, а дембеля, и это не было случайностью.

За всё время существования Советской власти, для солдат срочной службы было четыре призыва в год, а вот демобилизация была только раз в году, после 7 ноября.

Почти все переслуживали положенные три года, кто на пару месяцев, а кто и на год. Но правил без исключений не может быть даже по определению. И оно было для солдат, чья служба проходила в заполярных широтах.

Согласно приказу Министерства Обороны, по усмотрению командира части, военнослужащие, проходящие службу в Арктике, могли быть демобилизованы после 27 апреля. Именно это и использовало командование при разгрузке судов.

На плацу выстраивали всех, у кого срок службы заканчивался в этом году, и комендант обращался к ним с краткой речью.

— Солдаты! Я знаю, как вам очертенела служба на Крайнем Севере, и как вы рвётесь домой, поэтому командование решило предоставить вам право выбора.

Или вы продолжаете служить, и подлежите демобилизации на общих основаниях, после 7 ноября. Или вы берётесь за дембельский аккорд и демобилизуетесь согласно весеннему указу. Видите на рейде три корабля? Документы о вашей демобилизации лежат на дне трюма последнего из них. Всё в ваших руках, чем быстрее вы разгрузите транспорта, тем быстрее поедите домой. Ну, как любо вам такое предложение?

Какие могут быть вопросы. Конечно, они выбирают дембельский аккорд. Они будут не просто пахать без устали, они жилы себе порвут, но разгрузят эти пароходы намного раньше запланированного срока. Как не разгрузить? Ведь у них такой стимул.

Но иногда случались накладки, и командование было вынуждено вносить некоторые коррективы в сроки исполнения своего обещания. Что поделать, ведь это Арктика.

…Этот забавно-трагический случай произошёл в начале 60 годов на мысе Шмидта и навечно вошёл в устную летопись всех заполярных гарнизонов, как предупреждение всем грядущим поколениям.

…Выгрузка последнего парохода, пришедшего в тот год на мыс, неумолимо близилась к завершению, оставалось всего нечего, максимум сутки работы и вот она — долгожданная, вырванная потом и мозолями демобилизация. Солдаты не просто быстро работали, не замечая усталости с шутками и весёлыми возгласами, они буквально летали.

Но вдруг, словно по мановенью волшебной палочки, веселье среди солдат–докеров закончилось. На рейде Шмидта появился огромный пароход, дал стоп, отработал машиной назад и с грохотом отдал оба якоря. Судя по его осадке, это был не пустой, а лишь частично разгруженный транспорт.

Все были отлично осведомлены о том, что кроме вот этих, уже почти полностью разгруженных кораблей, других транспортов с грузами для мыса Шмидта в эту навигацию быть не должно. Но тогда, откуда и зачем сюда пришёл этот транспорт? У солдат остро заныло под ложечкой — быть беде, и предчувствие их не обмануло.

Такое в Арктике происходило постоянно. Не было ни одной навигации, чтобы хотя бы в одном пункте рейдовой выгрузки из-за сложной ледовой обстановки корабли сначала не уходили в океан, а потом, получив указание сверху, не производили выгрузку в другом пункте. Главное — доставить груз в Заполярье, а где его выгрузят, большого значения не имело. Зима здесь длинная, кому надо — перевезёт свой груз санными поездами, на худой конец прибегнет к услугам малой авиации.

Вот и на этот раз, не успевший выгрузить за подвижки льдов свой груз теплоход, получил указание произвести окончательную выгрузку на мысе Шмидта.

Выгрузка продолжалась, но какими темпами? Чуть ли не в два раза медленнее, но самое главное, заменить потерявших всякий интерес к досрочной разгрузке теплохода дембелей было некем, молодое пополнение ещё не прибыло. Судя по метеосводкам, в скором времени ожидалась очередная подвижка льдом. Неважно как, неважно чем, но жизненно необходимо было встряхнуть дембелей, и как можно быстрее разгрузить корабль.

…За выгрузку отвечал начальник рейда, он, равно как экипажи всех плавсредств и крановщики, входил в штат Береговых кадров Дальневосточного пароходства. Эти люди постоянно базировались во Владивостоке и прилетали в Арктику только на время навигации, а потом возвращались назад.

Естественно, никакой административной ответственности перед руководством посёлка мыса Шмидт, а тем более военными, они не несли. А раз так, то есть постулат – «Цель оправдывает любые средства её достижения». Начальнику рейда, кровь из носу, нужно успеть разгрузить этот теплоход до начала подвижки льдов. И можете не сомневаться, он отлично знает способ, как ему встряхнуть этих, похожих на зимних мух, солдат-докеров.

Пересмена рабочих бригад происходила в длинном дощатом сарае, где все пили крепкий чифирь, кто с устатку после смены, а кто, наоборот, для бодрости духа и тела перед ней. Начальник рейда, так же как и все, сидел за общим столом и пил чай. Дождавшись, когда после крепкого чая наступит всеобщие умиротворение, начальник смены нарочито насмешливым голосом сказал.

— Знаю, что среди вас много призывавшихся из Владивостока, ну что дорогие мои землячки, за эти три года Арктики, плавать и нырять, наверное, совсем разучились. Не стыдно на гражданке перед девчатами будет в лягушатнике на детском пляже плескаться. Ведь разгрузим этот пароход, и ваш дембель аккурат на самое начало бархатного сезона в Приморье придётся. Солдаты на эти слова осерчали сильно.

— Да ты, что сдурел начальник? Как может портовый пацан, выросший на взморье, нырять и плавать разучиться? Да мы до армии, без всяких там ластов и масок, до десяти метров ныряли. Минуту, полторы под водой, для каждого из нас, плёвое дело.

Начальник презрительно скривил губы:

— Да ладно вам ихтиандры замороженные. Это в тёплом Японском море можно на десять метров нырять, а вот здесь, на Шмидте, слабо будет всего один раз метра на три нырнуть?

Не ожидавшие такого подвоха солдаты на мгновенье замолкли, а затем один из самых авторитетных произнёс.

— Не знаю пока, к чему ты это клонишь, но отвечу так. Конечно, Арктика не Сочи, но нырнуть метра на три, каждый из нас готов при любых условиях. Знать бы только во имя чего? Стоит ли такой риск свеч?

Услышав эти слова, начальник рейда встал, именно такого ответа он и ожидал от солдат. Внимательно оглядев всех находившихся в бараке и убедившись в том, что ни офицеров, ни сверхсрочников среди них нет, он произнёс:

— Ради чего спрашиваешь? Я тебе сейчас отвечу, но вначале давайте договоримся. Я вам этого не говорил, и вы от меня ничего подобного не слышали. Договорились? Вот и славненько, а теперь слушайте меня внимательно.

Мне и моим людям, все эти тревожные сообщения о скорой подвижке льдов, по барабану. Ведь мы — командировочные. Наша — задача обеспечение технического аспекта рейдовой выгрузки и не более того. Есть транспорта на рейде — мы их разгружаем. Нет кораблей — домой улетаем. Но мне, по-человечески, очень обидно, что вас так нагло обманули. Ведь клятвенно обещали вам, разгрузите три транспорта и демобилизация.

Вы жилы себе рвали, разгрузили, и что? Вам ещё вон, какой крупный транспорт подкинули. Хотя я здесь абсолютно ни при чём, но не хочу, чтобы вы обо всех начальниках одинаково плохо думали. А раз так, то есть у меня задумка, как вам эту горечь обмана смыть, и устроить для себя и товарищей маленький дембельский сабантуйчик. Как? Да очень даже просто.

С тех пор как в мире существуют морские перевозки, есть единый закон — «Морской протест». Согласно которому, за порчу или утрату перевозимого груза, случившуюся по вине внешних сил, перевозчик никакой ответственности не несёт, их списывают. Кроме этого, существуют нормы о допустимости определённого процента потери грузов при рейдовой выгрузке.

В этом году вы разгружаете уже четвёртый транспорт, и не был утерян, в смысле утоплен, не один строп с грузом. Это братцы непорядок. Если законодательно заложены потери при рейдовых выгрузках, то они просто обязаны быть в наличии, и вот этот пробел мы с вами, вам же во благо, и закроем.

Через три-четыре дня, согласно графику выгрузки, мы открываем трюм с грузами для «Чукотторга», и начинается выгрузка спиртного. Глубина воды под пирсом в месте расположения крана не более трёх метров.

Как вам надо застропить строп, чтобы он, сорвавшись, «уронил» весь груз в воду, вам объяснит крановщик. Ваша задача — заготовить авоськи из сетки, и привязать к их ручкам по метров десять крепкого шнура.

Никто из начальства даже не будет долго возмущаться утопленным спиртным, ну выматерятся, в крайнем случае, дадут по шеям нерадивому стропальщику и криворукому крановщику и просто спишут строп спиртного.

Вы же не теряйте время, не ждите, когда морской накат по наклонному дну все бутылки в море укатит. Во время пересмены, когда на пирсе нет никого из офицеров, ныряйте и собирайте в авоськи спиртное.

Ну, а как этот последний транспорт разгрузите, то по-тихому и обмоете свою демобилизацию, причём на шару, за государственный счёт. Ну, как, стоит ради халявного сабантуя всего один разок в студёную воду океана нырять? То-то и оно, что стоит. Но чтобы это произошло, придётся вам дорогие мои землячки, сегодня и последующие три дня, ударно поработать. Согласны? Солдаты в ответ только радостно взвыли.

…Следующие трое суток, темпы выгрузки возросли многократно. На четвёртые пришла очередь трюма с грузами для «Чукотторга». Крановщик очень профессионально исполнил свой номер. У него «заклинило» рычаг поворота стрелы и поднятый с баржи трёхтонный строп ящиков с водкой, плавно проплыв над кузовом автомашины вынесло на другую сторону пирса. Грязно матерясь, крановщик суматошно дёргал рычаги. Наконец, стрела резко остановила своё движение, но именно за резкой остановки, с гака слетел один из «не по правилам» заведённых стропов, и три тонны ящиков с водкой исчезли в студёных водах океана.

Поднялась суматоха, неизвестно откуда появилось начальство, но всё произошло именно так, как и предрекал начальник рейда. Быстро вспыхнув — быстро и остыли.

А чего спрашивается зря нервы трепать? Стропальщику, для профилактики, по шее дали, крановщику строгим выговором погрозили, а водка? Да шут с ней этой водкой, пусть на океанском дне себе катается, какой дурак за ней в арктические воды нырять будет? Нет таких, спишем и все дела, пошли протокол писать.

Но таких желающих нырнуть в студёные арктические воды за дармовой водкой, оказалось слишком много. Пришлось даже жребий тянуть, кому именно выпадет честь угостить своих товарищей халявной, как казалось тогда всем дембелям, выпивкой.

В действенной правоте древнего постулата, что от любви до ненависти всего лишь только один шаг, солдаты убедились на собственной шкуре.
Это в прибрежных мелководных бухтах и заливах во время штиля тишь и благодать, не малейших подвижек воды. Океан «дышит» не переставая, на каждом своём вдохе, то, наваливаясь на берег всей своей мощью, то, отступая при выдохе.

Сначала солдаты просто млели от восторга, глядя на то, как при каждом таком вдохе-выдохе океана, вода подхватывала бутылки и аккуратно не разносила, а словно укладывала их по всему дну. Яркие лучи солнца, пронзая толщу воды, отражались на стекле бутылок, наполняя души солдат радостным предвкушением торжества предстоящей дармовой выпивки. Но затем это стало вселять паническую тревогу.

Самые крайние бутылки подводной водочной россыпи с каждой прошедшей минутой всё дальше и дальше скатывались по наклонному дну в глубины океана. Хотя все отлично осознавали, что до наступления пересмены, а значит и до начала возможности нырнуть за водкой, океан просто не успеет откатить все бутылки в глубину, слишком много их было. Сначала робко, а за тем и в полный голос солдаты стали сыпать проклятия этому, такому неугомонному в своём постоянстве движения, океану. Больше всех возмущались те, кому выпал жребий нырнуть в эти студёные воды.

Океан слушал эти проклятья в свой адрес, запоминал своих обидчиков, но до поры до времени молчал.

Наконец, наступили долгожданные 12 часов ночи — пересмена, и как только силуэт последнего из офицеров исчез в проёме балка начальника рейда, полтора десятка тел одновремённо вошли в воду.

Вот тут то Северный Ледовитый Океан — батюшка и припомнил дерзким солдатам все их хулы и проклятия, которые в течение дня они так бессовестно посылали в его адрес.

Тела ныряльщиков ещё продолжали по инерции идти вниз, а их груди уже сдавила удавка студёных объятий, с каждым мгновением они становились всё жёстче и жёстче. Океан буквально выпрессовывал из лёгких все запасы воздуха, жестокой лапой неминуемой смерти сжимал их сердца.

Позднее многие из них признаются, что в это мгновение они перестали видеть россыпи бутылок с водкой, перед глазами разверзлась глубина смертельной бездны. Океан, словно намериваясь раздавить их в лепёшку, сжимал их тела всё сильнее и сильнее. Суматошно работая руками и ногами, они развернулись под водой, и со всех сил устремились назад на поверхность.

Находящиеся на пирсе товарищи не успели ни осознать, ни задать ныряльщикам вопроса, почему те, находясь буквально в полуметре от россыпи водочных бутылок, так суматошно развернулись и начали стремительное всплытие.

Какие вопросы? Посмотрите на их перекошенные в диком ужасе лица, на их готовые выскочить из орбит глаза, раскрытые рты. Все вопросы потом, теперь надо не медля ни одной секунды, извлечь тела ныряльщиков из этой студёной воды. Но извлечь ныряльщиков из студёных объятий океана оказалось не самое главное, теперь было необходимо привести их в чувство. Судя по всему, ныряльщики впали в дичавший ступор, выходить из которого, без посторонней помощи, их разум явно не собирался.

Тела всех ныряльщиков были огненно багряными, словно их обварили крутым кипятком и курились лёгким парком, но, несмотря на этот парок, по их коже почти беспрерывно пробегали волны судорожной дрожи.

Наконец кто-то догадался, отвесить пару крепких пощёчин одному из ныряльщиков, это привело его в чувство. Теперь звонкими увесистыми пощёчинами, нисколько не задумываясь о силе удара, стали приводить в сознание всех ныряльщиков. Те быстро приходили в себя, но одновременно с этим происходило нечто невообразимое.

Краснота их тел, словно съёжившись, сначала стремительно бледнела, а затем переходила в пугающую синеву, волны дрожи сменил сильный озноб, буквально сотрясающий тела. Их пытались растирать, надеть на них как можно больше тёплых бушлатов, не помогало ничего.

Подхватив ныряльщиков под руки, их чуть ли не волоком перетащили в барак, посадили возле пышущих жаром печек-буржуек, стали отпаивать крепким чифирем со сгущённым молоком, бесполезно. Синева лиц ныряльщиков от этого только густела, а озноб не прекращался ни на секунду.

О «утопленном» стропе с водкой знали все солдаты дембеля и совсем не о таком финале они грезили целый день. Происшедшее стало всеобщим шоком, не о какой пересмене и продолжение разгрузки не могло быть и речи. Какая выгрузка, если даже те бригады, которые должны были уже давно находится на борту корабля для работы в трюме, отказались проследовать на самоходную баржу и толпились возле барака. А тут ещё новая напасть.

К дверям барака подкатил уазик коменданта гарнизона, которому на ночь, глядя, захотелось лично проверить, как идёт выгрузка. Со старшими офицерами, а комендант гарнизона был в чине полковника, шибко не забалуешь. Не любят они суесловия, им надо рапортовать чётко, коротко и предельно лаконично. Коменданту так и доложили.

Группа солдат из 15 человек, при попытке достать со дна океана, утопленный утром строп с водкой, по всей видимости жестоко простыла, впала в жестокий ступор в коем и пребывает до сих пор.

Полковника такой рапорт сильно возмутил.

— Строп с водкой говорите? Это что же за бардак творится во вверенном мне гарнизоне. Солдаты топят строп с водкой, а я, комендант, не знаю об этом до сих пор ничего?

— Товарищ полковник, строп утопили не солдаты, а гражданский крановщик, и это не наша водка, простите не наш груз, а Чукотторга. За чем нам, военным, гражданские заботы, у нас и своих хватает, вот поэтому вам и не докладывали.

Но полковник привык всегда оставлять последнее слово за собой.

— Всех солдат ныряльщиков отправить на гарнизонную гауптвахту, завтра разберёмся с ними, а пока можете объявить им от моего имени по 15 суток ареста. И проводите меня туда, где этот строп утопили, мне интересно на месте посмотреть, реально ли там было эту водку достать. Может они, прежде чем вот так простыть, много бутылок водки успели со дна поднять.
Офицеры и начальник рейда сопроводили коменданта до пирса, но сами, дабы не мешать высокому начальству, остались на берегу.

Летом солнце в Арктике не заходит, а следует по кругу, чуть присядет на западе, чтобы спустя короткое время взойти на востоке. Поэтому здесь и в полночь светло так, что можно без всякого усилия читать мелкий газетный шрифт.

Полковник долго всматривался в суровые воды с одной стороны пирса, затем перешёл на другую, опять тщательно всмотрелся, даже глаза кулаками растёр, повернулся лицом к сопровождавшим, набрал полную грудь воздуха, и могучий рык вперемешку с солёным матом загремел над океаном.

— Ах вы, сукины дети! Мать вашу перемать… Вы кого сосунки вокруг пальца обвести решили? Меня, который в Арктике уже до пенсии дослужился, и все эти штучки-дрючки о списании грузов лучше букваря знает. Да я вас ещё до трибунала сгною…

Строп водки у них в воду упал. Упал, и на тебе, пропал. На дне нет, ни одной бутылки. Украли три тонны водки и солдат подговорили вашу кражу покрыть… Да знаете вы, что вам за такие дела светит?

Офицеры и начальник рейда со всех ног бросились к пирсу. Они смотрели в воду, рискуя сорваться, свисали вниз, стараясь заглянуть под пирс, всё тщетно. Это было мистически необъяснимо! Но ведь это было!!! С момента ныряния солдат в океан прошло чуть более одного часа. Но этого времени океану с избытком хватило, чтобы спрятать все концы в воду. Дно просматривалось отлично, но на нём не было ни одной бутылки водки!!!

За то время пока офицеры и начальник рейда пытались отыскать следы того, чего уже не было, гнев коменданта поутих, и он уже спокойно приказал.

— Слушать всем мой приказ. Чтобы к сегодняшнему обеду на моём столе лежали рапорта всех участвующих вчера в выгрузке: офицеров, сверхсрочников и ваша объяснительная гражданин начальник рейда, а с солдатами я начну разбираться сам, без всяких рапортов с самого утра.

Но разбираться с солдатами коменданту, увы, так и не пришлось. Ещё ранним утром начальник гауптвахты срочно вызвал из госпиталя дежурного врача. Поднялась суматоха и всех 15 ныряльщиков, причём более половины на носилках, были госпитализированы с единым диагнозом. Острое крупозное воспаление лёгких и острейший психологический стресс.

После этого выгрузка теплохода резко активизировалось, и его успели разгрузить ещё до начала прогнозируемой подвижки льдов. Командование сдержало слово, и сразу же после завершения арктической навигации, все участвующие в ней солдаты были демобилизованы.

С ныряльщиками было намного хуже. Пошли разные осложнения, выздоровление затягивалось и они, фактически, демобилизовались по «материковски» — глубокой осенью.

Вы можете этому не верить, но это было именно так. Не только те, кто испытал острый шок, глядя на синие лица и содрогающиеся в ознобе тела ныряльщиков, но, даже те, кто спустя годы, слышал пересказ о том, как наказал Океан — батюшка солдат, посмевших громогласно высказать хулу в его адрес — все они утратили интерес к спиртному.

Чем чёрт не шутить? Ведь это Арктика, о ней, сколько мистических историй гуляет. Может и взаправду не приемлет Ледовитый океан халявных пьянок на своих берегах, ведь сумел же он всю водку без следа спрятать.

Да, что не говори, но шоковая терапия действительно самая действенная.

Автор: Юрий Маленко.

Таежное правосудие

На северо-востоке России живут десятки малых народностей, которые, весьма охотно воспринимая все блага, которые несёт в их быт современная цивилизация, по-прежнему продолжают жить в строгом соответствии философии жизни своих предков.

Главенствующим законом этой философии является их восприятие окружающего мира, в котором всё создано в гармоничных пропорциях и в котором нет и не может быть ничего лишнего. Всё на земле живёт по своим, часто неподвластным разуму человека законам, и имеет единые права на своё существование.

В силу этого они уважительно называют тайгу или тундру матушкой-кормилицей, а всё живущее в ней – «лесными людьми». С молоком матери они впитали в себя главный закон тайги: «Не навреди». Поэтому им совершенно не нужны правила охоты или рыбалки, рубки леса, строгие охотинспектора, они никогда не возьмут у природы ничего лишнего или в запрещённые на этот момент сроки.

Всего одна пойманная, но пропавшая рыба, одна убитая, но не подобранная из-за топей утка, всего один вовремя не снятый с капкана пушной зверёк, одно срубленное зря деревце и всё… Приговор жесток и обжалованию не подлежит, человек становится изгоем. Проступок нарушителя закона тайги накладывают на него и весь его род несмываемое пятно бесчестия, об этом проступке люди будут помнить вечно. Ведь человек посмел обидеть «лесных людей» — матушки-кормилицы тайги.

Совсем иное, совершенно противоположное отношение к природе у представителей «больших» народностей, особенно у тех, кто сравнительно недавно переехал в таёжные края и ещё не успел осознать философию жизни аборигенов.

Попав на таёжную «халяву», они полностью теряют разум и превращаются в ненасытных чудовищ. Совершенно не думая о том, что им уже не по силам обработать ранее добытое, они до полного изнеможения, позабыв об отдыхе и еде будут ловить и стрелять. Остановить их могут, исключительно, только полное уничтожение всего боезапаса или наступившая ночь, так было всегда…

Точно так было и на этот раз. Все реки Колымы очень порожистые, поэтому ледостав растягивается на продолжительное время. Сверх осторожный хариус, который моментально реагирует на всё, что плывёт по поверхности воды в дикой панике шарахается от плывущего по реке сала и тоненьких льдинок, забиваясь битком под кромки берегового льда заберегов и глухих маленьких заливов — аппендицитов. Рыба стоит так плотно, что не видно дна.

Рыбалка по перволедью на порожистых реках Колымы просто фантастическая. Правда называть это рыбалкой язык не поворачивался ни у кого, просто говорили — «Осенняя заготовка хариуса». Рыбаки ходят вдоль берега, периодически пробивая в молодом льду лунки топором или охотничьим ножом. Использовать бур или пешню до толщины льда до десяти сантиметров в этих краях считается извращением. Пробив лунку, рыбак ложится на лёд и смотрит, какой величины хариус стоит там.

Если хороший — ловит, мелкий — идёт дальше. Голодные рыбы хватают любую мормышку едва она успевает уйти под лёд. Поэтому рыбаки меняют свои летние каны из 10-литровых пластмассовых канистр, на каны из 50-литровых пластиковых канистр из-под моторного масла, ставя под их полозья. Поймать за день-два, а то и все три 50-литровых кана по перволедью, обычное дело. А уж на такой глухой, далёкой от посёлков и оттого очень богатой рыбкой реке, при этом очень порожистой, как Бохапча тем более.

Вкалывая без перекуров девять суток, вахта бурильщиков геологоразведки сумела дать план. И вот уже четвёртые сутки без устали, черпала и черпала хариус из Бохапчи. Рыбы было столько, что азартом халявы заразились все, кроме двух, уже достаточно долго проживших на Колыме и сумевших проникнуться философией аборигенов опытных рыбаков.

В отличие от всех остальных, черпающих рыбу с рассвета до темноты и приходивших к балку, который притащил на берег реки бульдозер, только для того, чтобы переложить рыбу из канов в мешки, эти двое ловили рыбу только ближе к вечеру, и в этом был резон, чётко опирающийся на весь опыт малых народностей.

У малых народностей есть великолепный способ сохранения улова. С началом сумерек температура воздуха резко падает вниз. Пойманную рыбу опускают за хвост в лунку и раскладывают на льду. Два-три окунания в воду и всё тело рыбы покрывает панцирь льда. Теперь эту рыбу не тронет ни один зверь или собака, ведь запаха нет, и рыба может спокойно лежать до весны на морозе. Панцирь льда не даёт морозу выморозить соки и, будучи размороженной через полгода, такая рыба имеет кондиции свежевыловленной.

Вот почему эти двое удобно усевшись на бревне лежащим у костра, попивали чаёк и вели неторопливую беседу, весь свой улов предыдущих трёх дней, они надёжно «упаковали» в ледовый панцирь и закопали в снег под деревьями.

Старший из них Алексей философски произнёс:

— Глупость и жадность человека воистину безграничны. А ведь на нас с тобой вся вахта будет теперь смотреть как на врагов народа. Мол мы специально их не предупредили. Но ведь есть закон тайги: «ни на охоте, ни на рыбалке никогда не лезть ни к кому со своими советами, не обсуждай нелепости других…».

А ведь в эту зиму с рыбкой будем лишь мы с тобой, да ещё Санек бульдозерист. Тот, как только вечером за нами приедет, тут же по 20 хвостов с каждого кана, своих — бульдозеристских, заберёт. А у него ящик под рыбу специально на отсеки разбит, чтобы рыба не помялась. А все остальные с носом останутся, вернее с хвостами. Эх, дурость, жадность, ради чего план гнали, столько рыбы перевели? Идиотизм, да и только…

Его собеседник, Владимир, удивлённо посмотрел на Алексея:

— Как без рыбы? Посмотри сколько мешков.

Алексей даже подскочил на бревне от такого ответа Владимира.

— Да ты что, тоже ошалел от такой халявы, думать перестал? Не ожидал от тебя. Вот именно, что в мешках! Посмотри, как днём солнце палит, ноль – плюс три — четыре градуса тепла. Тепла!!! А мешки все под завязку набиты, вся рыба внутри от тяжести расползлась и не только в тех мешках, что на крыше балка навалены, но и в тех, что в снег зарыты. Ведь мешки тёмные — тепло берут, а рыба-то у всех, кроме нас двоих, не заморожена в панцирь. Это нашей ничего не будет, а у них всех…

Громкий шлепок, а за ним ещё два подряд, раздавшиеся со стороны балка, заставили Алексея прервать себя на полуслове. Памятуя о том, что кроме их двоих на стане не было никого, Алексей прихватил ручку лежащего рядом топора и одними губами произнёс: «Мухой в балок, бери моё ружьё, оба ствола жаканами заряжены!».

В тайге человек, а тем более геологоразведчики, приучены действовать молниеносно, адекватно обстановке. Владимир молнией метнулся в балок, схватил ружье и ещё на пороге услышал громкий смех Алексея, успевшего достичь угла балка. Владимир поспешил к нему, глянул за угол, и через мгновенье два человека корчились в муках приступа смеха.

«Лесные люди» решили сами свершить таёжное правосудие над людьми, посмевшими нарушить закон тайги «Не навреди». И, судя по всему, начали они это уже давно, весь наст за балком был исчерчен следами горностаев, именно они вершили таёжное правосудие. И как слаженно они это делали!

Эти маленькие разбойники леса полностью оправдали своё название — горностай.

Это была даже не стая, а целое полчище. И каждый из них знал, что он должен делать. Одни прогрызли мешки и подтащив рыбу к краю крыши балка, скидывали её вниз. Упавшую рыбу тут же подхватывали другие зверьки и быстро тащили в чащу леса в разных направлениях. При этом они проявляли поразительнейшую смекалку. Маленькому зверьку удобнее тащить рыбу за хвост, но тогда чешуя хариуса будет цепляться за рыхлый снег, тормозить движение. Все горностаи тащили рыбу, уцепившись в голову, а самых крупных они тащили вдвоём. И они все молчали!

Любой, хотя бы раз видевший горностаев человек, отлично знает, с каким шумом, диким писком они бросаются на свою добычу — эти не издавали ни единого звука.

И они совершенно игнорировали появление людей. Когда, отсмеявшись, Алексей и Владимир, размахивая руками, попробовали отогнать горностаев, то в сторону отскакивали только ближние, а дальние продолжали своё дело. Минут пятнадцать – двадцать люди пытались отогнать горностаев, но те, словно поняв, что теперь им уже не надо больше таиться, бросая хариус с крыши балка только с задней стороны, стали бросать рыбу со всех краёв крыши.

Крупный хариус шлепнулся точно на голову Алексея и того прорвало:

— Ну, всё — хорош! Я больше не намерен быть здесь пугалом. Они рыбу черпают, а мы их улов охранять? Дураков нет. Наш хариус они не учуят, пойдём-ка мы лучше к водопаду да половим ниже его напоследок крупнячку.

Возвращаясь в сумерках, Алексей и Владимир опасались, что мужики накинутся на них за задержку, ведь звук бульдозера пришедшего за домиком рыбаков, они слышали ещё два часа назад. Но мороз в тот вечер был слабым, и они потратили массу времени, чтобы обморозить свой улов в ледовый панцирь.

Но их опасения были напрасны. Возле костра сидел один бульдозерист, валялись разбросанные по снегу полушубки, стояли полные рыбы каны. А по всему лесу, сотрясая ночную тишину отборнейшей бранью, освещая его светом фонариков и солярных факелов бродили мужики, пытавшиеся обнаружить свой, украденный горностаями хариус.

Бульдозерист среагировал на появление Алексея и Владимира моментально.

— Мужики, я, конечно, сочувствую, но закон есть закон. По 20 хвостов бульдозеристу за то, что я привёз вас сюда и потащу ваш улов назад, мне положено. И чтобы потом не было разговоров, я при вас возьму свою долю из каждого кана. А то ведь потом могут и не дать. Чует моё сердце — пустые мужики из леса выйдут, вон, как матом кроют.

Бульдозерист как в воду глядел, ни один из рыбаков не сумел разобраться в том несметном количестве следов, оставленных горностаями, и обнаружить хотя бы одну рыбку. Попили чайку, стали собираться, и вновь тайгу потрясла отборнейшая брань.

Алексей был прав, вся закопанная, но не замороженная рыба в мешках под снегом, затухла. Обычно содрогающийся от смеха и шуток домик рыбаков, возвращающихся с удачной рыбалки, был молчаливо угрюм.

Так крупно облажаться — позорище! Четыре дня черпать по три 50-литровых кана на такой рыбной реке и фактически вернуться с пустыми руками? А тут ещё эта ужасная дорога. Два последних дня солнце пекло словно летом и весь выпавший ранее снег осёл, резко обнажив валуны и все десять километров до стана буротряда трактор, домик с людьми и волокуша за ним со снаряжением и уловом рыбаков прыгали по валунам как по стиральной доске. Но это ещё было всего лишь прелюдией.

Последнее действие таёжного правосудия над людьми, посмевшими так нагло нарушить таёжный закон «Не навреди» — было ещё впереди.

Когда трактор притащил домик и волокушу на базу, из домика вышли только Алексей и Владимир, остальные пребывали в полнейшей прострации, словно не понимали, кто они и зачем сюда прибыли, продолжали сидеть в рыбацком балке. Затем, еле переставляя ноги, они подошли к волокуше, согнулись над ней, разбирая свои каны, ведь в них был весь их улов за четыре дня, да ещё бульдозерист уменьшил его, взяв своих «законных» 20 хвостов. Разобрав каны, они уже было направились к своим балкам, как что-то заставило одного из них остановиться и начать лихорадочно перебирать рыбу в своём кане, яростно отбрасывая её в сторону. Глядя на него, остановился второй, третий и вот уже все рыбаки яростно перебирали рыбу в своих канах. Это был финальный аккорд таёжного правосудия.

Улов лежащий на крыше — украли горностаи, закопанный в снег превратило в гниль солнце, самые верхние, целые, «по закону» — забрал бульдозерист. А под этим всем итоговую черту подвела сама тайга мать-кормилица.

Любой рыбак отлично знает о том, что если его кан полон рыбы, то даже при небольшом переходе у двух третей рыбы лопаются животы, и такая рыба не пригодна ни на что кроме фарша. Поэтому, прежде чем начать движение, рыбу потрошат. Но потратив всю энергию на поиски украденной рыбы, а потом на возмущение испорченной под снегом, рыбаки просто потеряли способность думать и поставили свои каны на волокушу, не выпотрошив рыбы.

Десятикилометровая тряска волокуши по валунам превратила рыбу в канах в месиво. Ведь это был жирный, толстый, осенний, отборнейший хариус, которому было тесно в его шкуре, и который был готов лопнуть от малейшего усилия, не говоря уже о такой ужасной дороге.

Взошедшая луна озарила серым мёртвым светом тайгу. Посередине базы бурильщиков, вокруг волокуши на канах, понуро опустив головы, сидели горе-рыбаки, посмевшие нарушить закон тайги «Не навреди».

Таёжное правосудие свершилось.

Автор: Юрий Маленко.

Генералы галечных отвалов

Вся жизнедеятельность человека на Колыме была намертво привязана к единой цепочке. В начале которой была геологоразведка новых месторождений золота, в конце — его добыча.

После решения ГОСДУМЫ «О полном прекращении государственной добычи золота на Колыме и передачи её в руки частных инвесторов» остановились десятки предприятий, тысячи высокопрофессиональных специалистов остались без работы. Вклады обесценились, у них не было денег, чтобы вылететь на материк и работы, чтобы прокормить свои семьи.

Трезво оценив настоящие и будущее, не, желая жить нахлебниками, питаясь на зарплату жены и детское пособие, они принимали страшное, но единственное для мужика, честь имеющего, решение. Навсегда уйти из своей семьи в таёжное братство себе подобных. Таких ватаг добровольных отшельников в середине 90-х на Колыме были сотни. Кто их считал? Но три ватаги «генералов галечных отвалов» знала и уважала вся Колыма.

При работе драги, когда полные до самых краёв песков и воды ковши проплывали над палубой к горловине загрузочного бункера, постоянно переливающаяся через кромку бортов вода захватывала в свой поток и мельчайшие крупицы золота, разнося их по сотням закутков и отсеков днища драги. Льяльные воды, попавшие в корпуса, откачивались круглосуточно, а вот днища драг, регулярно зачищались от наносного ила исключительно только в тех отсеках, где были расположены всасывающие патрубки откачивающих насосов. По всей остальной, огромной и разбитой на несчётное количество отсеков площади днища драги, донный ил и выпавшие в него крупицы золота скапливались долгими десятилетиями.

Но тогда это никого не волновало. Кому это было надо, ловить золотую пыль? Если за шестьдесят лет работы драг, каждая из них ежегодно перевыполняла сезонное задание по добыче золота и перевыполняла не на десятки, а сотни килограмм. Возиться с золотым илом, горняки считали ниже своего горняцкого достоинства.

На момент ликвидации государственной добычи золота, оставленные без надлежащего надзора корпуса всех трёх драг полностью затопило. Свирепые колымские морозы, превратив воду в лёд, моментально порвали железо на тысячи трещин и огромных дыр. Корпуса драг стали как решето.

В первый месяц после опубликования указа о прекращении госдобычи золота, за право заполучить в свою собственность корпуса драг чуть ли не стрелялись. Слишком громкой была слава золотой Ат-Уряхской долины. Сюда, чуя наживу, слетелись все крупные стервятники, новые русские, всего Северо-Востока России. Но прибыв на место, и воочию увидев своими глазами, во что превратил корпуса драг колымский мороз, поспешно ретировались. Золото — золотом, но эта игра явно не стоила даже ничтожных свеч. Слишком огромными частыми и зловещими были трещины и дыры на видимых бортах драг.

А сколько и каких размеров их обнаружится позднее на днище? Затраты на поиск и латание всех дыр, подводная сварка, откачка воды, срезание всей палубы, не уступающей по размерам футбольному полю, зачистка днища, приобретение очень дорогого импортного промывочного оборудования. Всё это выливалось в такую огромную сумму затрат, что возникала реальная угроза того, что стоимость всего добытого из днища драги золота, не только не даст весомой прибыли, но и не сумеет покрыть все расходы. Тогда ради чего забор городить? Срезаем всё доступное и способное пойти на металлолом и пусть эти огромные монстры ржавеют здесь до скончания века. И корпуса трёх, некогда самых мощных драг мира ржавели, ненужные никому кроме трёх ватаг «генералов галечных отвалов».

Любой вид жизнедеятельности человека в условиях бездонных топей и монолита вечной мерзлоты, ужасающих морозов за минус пятьдесят, когда закалённая сталь при ударе крошится подобно сухой глине, основан на незыблемом правиле. Полное и безоговорочное игнорирование всех видов инструкций, правил, наставлений и рекомендаций по эксплуатации машин и механизмов. Здесь постоянно приходилось искать нечто новое, нестандартное, зачастую буквально кощунственное общепринятым нормам. Но… наиболее эффективное в особенностях климатических условий Колымы. Колымчан очень трудно, практически невозможно, чем-либо удивить, а поразить и заставить восхититься, тем более. Здесь уже привыкли опровергать всё, считающееся ранее незыблемым, всегда и во всём идти своим путём.

Но метод добычи золота из днищ затопленных драг поразил колымчан так, что всех участвующих в нем, сразу и навсегда стали называть «генералами галечных отвалов». Генералами за их тонко, логически безупречно, просчитанный и с блеском осуществлённый метод добычи золота, а галечных отвалов — это уже для эффекта созвучности. Сочетание слова генерал и донный ил были бы оскорбительны для чести этих мужественных людей, посмевших с открытым забралом бросить вызов самой судьбе.

Все речные долины колымских рек, где были отмытые контуры месторождений золота, были угнетающе однообразны. Серое царство полного опустошения и тлена. Огромные, превышающие высоту пятиэтажного дома и тянущиеся на десятки километров гряды галечных отвалов отмытой породы, канавы и котлованы, заполненные затхлой ржавой водой, искорёженные куски оборудования, порванных тросов, проволоки, останки догнивающих брёвен, полуразрушенные времянки, остовы брошенной техники. Ни единого деревца, кустика или зелёной лужайки — всё мертво, серо, уныло и тоскливо.

Только по подножьям очень старых, отмытых ещё в сороковых годах отвалов, непостижимым чудом смогли прорасти заросли ивняка. Основательно прореженный десятилетиями постоянных вырубок лес, начинался не ближе одного-двух километров от границ отмытого полигона. Найти сухое дерево для приготовления чая, рядом с отмытыми полигонами, было почти неразрешимой задачей.

«Генералам галечных отвалов» требовались многие десятки кубометров сухой древесины. С ранней весны, разбившись на группы, они шаг за шагом прочёсывали тайгу вокруг Ат-Уряхской долины, отмечая дорогу к каждому найденному сухому дереву зарубками или лоскутами ярких тряпок.

Летом на скорую руку сооружали из жердей и кусков плёнки балаган, переносили сюда: общий котёл, продукты, одеяла и начинали заготовку сухой древесины. Каждое срубленное дерево пилили на баланы, и по два человека переносили их к бортам полигонов.

По первому снегу они загружали «волокуши» — большие листы тонкого кровельного железа, один из концов которого был загнут, дровами. Впрягались по десять двенадцать человек в лямки и, затянув бессмертную «Дубинушку», спотыкаясь и падая, тащили «волокушу» к драге. Дотащили, хлебнули колымского чайку, разгрузили и назад за новой партией баланов. Итак, пока не перетащат к драге всё заготовленное летом.

Ведь это Колыма, пожалеешь себя, дашь себе сутки на отдых, потом горючими слезами зальёшься, проклиная свою слабость. Это первый снег чуть припорошил землю и перестал идти, а следующий может и дней десять без перерыва валить, и придётся тебе тогда по пояс в снегу, по одному балану, четверым таскать. После переноски дров, они пилили их согласно размерам «жаровней», кололи. И опять вся работа в темпе, ведь теперь, кроме двух недель «генеральной инвентаризации» до самой весны, у них не будет ни одного часа свободного времени.

Главным достоинством русского языка является то, что в его народном фольклоре есть пословицы и поговорки буквально на все случаи жизни. Одна из поговорок гласит: «Сам думать не захочешь. Жизнь тебя думать, заставит». Жизнь заставила «генералов галечных отвалов» тонко просчитать: не только процесс промывки донного ила днищ драг, но и весь свой год, день за днём.

Путём проб и ошибок они определили, что после начала настоящих колымских морозов за тридцать градусов и ниже, достаточно всего двух недель, чтобы заполнившая корпуса драг вода превратилась в монолит льда. Эти две недели «генералы» полностью посвящали «генеральной инвентаризации». Ремонтировалось и тридцать раз по тридцать самым тщательным образом перепроверялось всё — одежда, обувь, рукавицы, снаряжение. Слишком высокой ценой — человеческой жизнью, приходилось расплачиваться за малейшее упущение или заминку с началом добычи «золотого» ила днищ драг.

После «инвентаризации» генералы начинали вырубать лёд из тех отсеков, которые они заранее определили на «вскрышу» этого года. Весь вырубленный лёд они аккуратно складировали на палубе, позднее они его растопят для промывки добытого «золотого ила».

Как только лёд будет вырублен, генералы перенесут к проёмам люков всё снаряжение и ещё раз, тщательно проверят всё. Закончив проверку все «генералы» собирались в одном месте, и наступала тишина.

Каждый настраивался индивидуально. Знающие молитву, молча творили её чуть слышно шепча. Другие уходили в себя, собирая все свои духовные и моральные силы в единый кулак. Наконец старший ватаги вставал во весь рост, крестился сам, затем широким крёстным знамением крестил свою ватагу и зычным голосом произносил: «Ну, с богом! Пошли родимые!».

Сезон добычи золота «генералами галечных отвалов» начался. По всем самым дальним отсекам, подготовленным «под вскрышу», на специальных, имеющих подставку жаровнях, разжигали жаркие костры. Разжигать костёр прямо на смёрзшемся иле было нельзя, его сразу же захлестнёт оттаявшая жижа. Возле каждого люка было своё звено, четыре человека: двое «ныряльщиков» и двое «подъёмников».

ак только в клубах дыма, выходящего из люка, начинали появляться струйки белого пара, что служило для генералов сигналом о том, что жаровня уже достаточно глубоко опустилась в оттаявший грунт и вода начала заливать жар. Двое «ныряльщиков» обвязывались крепкими страховочными концами, а двое «подъёмников» накрепко зажимали свободные концы верёвок в своих руках. Первый из ныряльщиков крестился, набирал полную грудь воздуха и нырял в проём люка: в дым, гарь, чад.

Его задачей было переставить жаровню на новое место и подкинуть в неё сухих дров. Едва его голова появлялась в проёме люка, страхующий его «подъёмник», мощным рывком буквально выдёргивал его на палубу. И в этот же момент, не теряя ни одной секунды, в угар подпалубного помещения нырял второй из ныряльщиков. Он должен был быстро собрать совком оттаявшую жижу в ведро, и подтащив его к люку, зацепить за крючок багра. Как только второй нырок оказывался на палубе, в люк нырял первый с ведром и скребком.

И так в течение получаса ни одной секунды передышки: темп, темп и ещё раз темп. Ведь достаточно всего несколько секунд потерянного времени, чтобы оттаявшая жижа при свирепом колымском морозе, вновь «прилипла» к монолиту смёрзшегося ила днища драги.

Шишки, ушибы, ожоги от выпавшего из жаровни угля, всё это не в счёт. Их нырки заметят позднее, когда они уже не будут успевать восстанавливать своё дыхание в промежутках между нырками и их, ровно на полчаса, подменят люди подмены. А до этого: темп, темп, темп.

Единственной возможностью получить долгожданный перерыв раньше, было удушье. Оно происходило по причине того, что нырок случайно попадал в кромешной тьме угара, голой рукой на жар выпавших углей и не в силах сдержать боль, вскрикивал, получая за свою несдержанность полную грудь смеси удушливого чада и дыма. Пока он на палубе не восстановит своё дыхание, вместо него в отсек будет нырять нырок подмены.

В таком режиме, чётко, без единого сбоя или заминки, «генералы» будут ежедневно добывать золотой ил до тех пор, пока последняя пара ныряльщиков, не станет неспособной «нырять» в это кромешный ад из дыма, гари и чада. Затем все нырки уйдут на заслуженный отдых зализывать свои раны. А все остальные «генералы» будут топить лёд и горячей водой перемывать добытый ил. К моменту конца промывки, частично подзаживут раны нырков, и второй заход, потом третий, затем четвёртый… И так до тех пор, пока талая весенняя вода через дыры корпуса не начнёт заливать драги. Вот только тогда генералы получат право на полноценный отдых до начала заготовки дров на зиму.

Фактически трудовой год у «генералов галечных отвалов» длился ровно десять месяцев. Кроме весеннего всеобщего отдыха, был ещё месяц осеннего, когда генералы, сочетая приятное с полезным, делали свои съестные припасы на зиму. Ловили и солили хариус и мальму, собирали грибы и ягоды.

Все остальные десять месяцев каждого года, ватаги «генералов галечных отвалов» жили и работали по единому жёсткому распорядку. Каждый пункт которого был основан на чётком логическом анализе.

В свой первый год добычи золота из днищ драг «генералы» применяли систему сигналов, когда сигнал подавал сам нырок, дёргая за страховочную верёвку. Но после того, как в течение очень короткого промежутка времени они потеряли двух своих товарищей — нырков, они ужесточили требования, поставив во главу угла главное — жизнь.

Теперь за нырка отвечал его партнёр на палубе — «подъёмник». Подавал сигнал о помощи нырок, или не подавал, успел он наскрести своё ведро оттаявшего грунта или ещё не успел, отныне это не имело никакого значения. Каждый из страхующих на палубе чётко знал, сколько секунд без воздуха может продержаться его «нырок». Лишь только сделав глубокий вдох «нырок» закрывал свой рот, как страхующий начинал свой отсчёт. За пятнадцать секунд до его окончания, он делал предупреждающий рывок, а за десять, уже оба «подъёмника» нисколько не заботясь о том, сколько и какой силы ударов получит нырок, мощными рывками выдирали «нырка» из дымового угара.

Именно то, что эти, брошенные на самое дно общества изгои, фактически занимаясь уголовно наказуемым деянием, незаконным мытьём золота не стали жить по закону волчьей стаи, а в первую очередь заботились о жизни своих товарищей, потрясло «братков» до такой степени, что вопреки своим же правилам, сначала они сами, а затем с их подачи и силовые структуры, перестали «наезжать» на генералов.

Наиболее ретивым из силовиков, «братки» сурово говорили: «Ты видел, как они своё золото моют? А по каким законам живут? Они ни одного из своих, кто увечье получил, не бросили, пайку им не урезали, ни в чём не ущемили. Можешь ты назвать еще хотя бы где в России, подобных им? То-то и оно, что не можешь. И мы, тоже не можем. Нет нигде более таких мужиков, как эти «генералы галечных отвалов».

На что способна наша братва, ты отлично знаешь, с нами шутить ни стоит. Если не желаешь иметь неприятностей, отвали. Крепко они нас поразили и «братва» твёрдо решила: «Самим генералов не трогать и другим не позволять на них наезжать. Пусть живут так, как они живут. Крепкого корня эти мужики. Таких уважать надобно».

И хотя денег за сданное золото едва хватало на достойное пропитание, львиную долю приходилось тратить на лекарства для нырков, ватагам «генералов галечных отвалов» открыто завидовали многие.

Какая же у этих людей сила духа! Чтобы вот так, невзирая ни на что не озлобиться, не впасть в отчаяние, не спиться. А по-прежнему гордо и кристально честно, продолжать жить человеком.

Автор: Юрий Маленко.

Сколько стоит кит?

Китобои всегда были объектом повышенного внимания. Профессиональных моряков восхищали техническая оснащённость и мореходные качества китобойных судов. Молодёжь, особенно девушки, просто преклонялись перед их обликом суровых просоленных «морских волков». Далеко не каждый моряк способен ежегодно уходить в полугодовой рейс? где он по четыре-пять месяцев, даже в бинокль, не видит земли. Многих поражали сказочные заработки китобоев, и то с какой весёлой бесшабашностью они их тратили после прихода с моря.

Но буквально всех интересовал вопрос. «Если китовое мясо при практически нулевом спросе стоит всего пятьдесят копеек. То откуда появляются просто немыслимые суммы денег в управлении китобойных флотилий? За счёт чего такое, воистину фантастическое, финансирование?».

Ведь только ежегодный ремонт двух плавбаз в Сингапуре стоит два миллиона, и не рублей, а долларов. А ведь ещё три базы ремонтируются во Владивостоке.

Возможности профсоюза китобоев были способны довести до инфаркта любого работника этой отрасли даже в столице. Если постоянной головной болью всех профсоюзов страны был вопрос: где взять деньги? То боссы профсоюза китобоев ломали свои головы абсолютно противоположной заботой: На что можно истратить ежегодные фонды профсоюзных денег? Они зачитывали до дыр все нормативные акты, тщетно выискивая лазейку, на что можно было бы истратить хотя бы ещё полмиллиона профсоюзного фонда. И горестно вздыхали в конце года: «Ну вот, ничего не нашли. Значит, опять придётся пару миллионов неистраченных фондов в доход государства перечислять».

Ну, на что ещё, профсоюз китобоев мог истратить свои фонды? Жилищный кооператив самый дешёвый во всём СССР. Детские ясли и сады, целые комбинаты: с бассейнами, зимними садами, врачами, а не медсёстрами. Пионерские лагеря, каждый мини-Артек, а то и лучше. Каждый год во время зимних каникул не менее трёхсот детей китобоев возили арендованными самолётами на кремлёвскую ёлку. Ещё около двухсот учеников старших классов, на горнолыжные базы Черноморья.

Все путёвки в дома отдыха, курорты, санатории, включая все дорожные расходы в пределах страны за счёт профсоюза. За рубеж, компенсация пятьдесят процентов. Каждому уходящему в отпуск или отгулы китобою профсоюз вручал на весь их срок пустые бланки двенадцатидневных путёвок в междурейсовый загородный дом отдыха. Чью фамилию впишет в путёвку китобой это его личное дело, но профсоюз обеспечил его полноценным отдыхом на все его отгульные дни.

Для экипажей китобойных флотилий тоже невозможно было придумать, что-то новое. На каждом китобойце: телевизоры, холодильники, кинопроекторы, установки газированной воды всё, исключительно, самого высшего качества.

Уходя в море, база берёт 150 художественных фильмов, каждый из китобойцев по десять. В море они меняются, весь полугодовой рейс, каждый день, другой фильм.

Библиотека на базе тысячи томов на любой вкус. При каждой бункеровке экипажи меняют книги мешками. Огромный выбор записей музыкальных концертов любого жанра.

Подписные издания не ограничены, любой экипаж может подписаться хоть на весь каталог. Заочная средняя школа с расширенным преподавательским составом, чтобы учителя могли, высаживаясь на китобойцы, помочь в учёбе наиболее слабым ученикам. Плюс консультационные пункты всех мореходных училищ города с правом приёма зачётов и курсовых работ.

Спецодежда — лучше невозможно и представить. Нижнее белье — ГДР, спецовки — Корея, куртки от непогоды — Япония, свитера — чистая шерсть, шапки — хром, безрукавки — натуральный мех, сапоги — специальный пошив в Скандинавии. Яловые, двойные и вдобавок утеплённые. Для членов машинной команды и машинистов жирзавода ещё и футболки-сеточки.

Учитывая то, что начиная с 1968 года арктические китобойные флотилии, стали тропическими, и район промысла был в сотни раз ближе к Америке, чем к России, стараниями профсоюза за границей купили скоростной фруктовый рефрижератор. Раз в месяц он доставлял на китобойные флотилии свежие фрукты и овощи с Америки.

Но самым потрясающим умы жителей Владивостока фактом фантастического финансирования профсоюза китобоев были банкеты. Дней через десять после прихода с моря каждая из флотилий организовывала банкет. Подобного размаха, а главное, такой вызывающе наглой показухи пиршества, не позволяли, наверное, и члены политбюро.

Профсоюз китобоев позволял. Если есть деньги, огромные деньги, то зачем скромничать? Гулять так, чтобы было, о чём вспомнить. И китобои гуляли так, что содрогался весь город.

Вот эти фантастически необъяснимые для среднестатистического гражданина СССР возможности профсоюза управления китобойных флотилий порождали тысячи мифов, легенд, небылиц или просто анекдотов. О китобоях без устали говорили все жители всего Дальнего Востока. А всё было предельно просто, логично и закономерно.

Управление китобойных флотилий было самым рентабельным производством не только в СССР, но и во всём мире. И не просто высоко рентабельным, истинную цену всему, что производилось из китового сырья, не могли знать даже высшие чины управления, они знали лишь суммы перечислений за сырьё. А вот куда именно оно шло, какая стоимость конечного продукта, вот этого руководству знать было не положено.

В административном здании управления китобойных флотилий фойе второго и третьего этажей украшали красочные панно. На одном был изображён кашалот, на другом голубой кит — блювал, а от них стрелочки с табличками, какая часть кита идёт как сырьё в какую область.

У кашалота таких стрелочек — указателей было тридцать восемь! А у блювала, пищевого кита, восемьдесят шесть!!! И какой широчайший диапазон: от парфюмерии до космической техники!

При этом более двух третей этих позиций не в состоянии были объяснить ведущие специалисты управления. Никто даже не мог припомнить ни имени художника, не кто давал ему эти сведения. Эти панно были с самого первого дня создания управления, их просто обновляли по мере надобности.

Только один раз главный экономист управления в ведомственной газете чуть-чуть приоткрыл завесу тайны: «Сколько стоит кит?».

Написав, что добыча китов ровно в 48 раз рентабельнее добычи драгоценных металлов: золота и платины. А для наглядности этому привёл всего один факт: «Выполнение годового плана всего на 30%, полностью окупает расходы всей флотилии, включая затраты всех береговых структур, за прошедший календарный год. Тридцать первый процент плана, это уже прибыль. За все годы существования управления китобойных флотилий ниже планки в сто десять процентов от годового плана, ни одна флотилия не опускалась. В управлении пять китобойных флотилий. Сто десять минус тридцать будет восемьдесят, теперь перемножим на пять и получим четыреста. Вот эти четыреста процентов ежегодной сверхприбыли и есть критерий рентабельности управления китобойных флотилий». За что и получил строгий выговор.

Но даже если исходить из тех позиций китового сырья, о которых китобои знали, цифры поражали, своей астрономичностью. В цехе жирзавода каждой плавбазы висел огромный красочный транспарант: «Машинист жирзавода — помни всегда! Пять минут работы одного котла дают стране продукции на 99 рублей 50 копеек!». А котлов на плавбазе двенадцать, а рейс, полгода.

Сырец витамина «А» — это прошедшая через измельчитель печень пищевого кита, три тысячи рублей за одну бочку. А вот витаминное драже, изготовленное из этой бочки, будет уже стоить, семьсот тысяч рублей. У самых тощих из пищевых китов — сейвала печени было на полторы-две бочки.

Мясо — 50, пищевой жир — 87, технический — 63 копейки за килограмм. У китов не было ни единого грамма отходов. Всё варилось, выпаривалось, дробилось и шло на кормовую муку, не дешевле пшеничной муки высшего сорта, — 55 копеек за килограмм. А ведь это всё шло ни в килограммах или тоннах, а сотнях тысяч центнеров.

На четырёх арктических флотилиях было по двенадцать-четырнадцать китобойных судов. На каждой из ведущих промысел в Антарктиде (кроме пяти во Владивостоке были ещё: «Червона Украина» — Одесса и «Юрий Долгорукий» — Калининград) — от двадцати до двадцати двух китобойцев. А годовой план одного китобойца 64 000 центнеров.

Если на засоленное сало брюшины идущее на экспорт в ФРГ и страны Скандинавии цену можно было хотя бы предположить, то о цене на спермацет и амбру, обладающих волшебными свойствами, не решался говорить самый яркий фантазёр. В природе нет ничего, чтобы могло сравниться с ними. А ведь их давал кашалот, на долю которого приходится 90% всей мировой добычи китов за всю историю человечества.

Вообще всё, что связано со спермацетом, окутано плотной завесой тайны, всё на уровне гипотез. Ни один серьёзный учёный в мире, не станет рисковать своим учёным именем, утверждая что бы то ни было о кашалоте в категоричной форме. Слишком часто, этот кит садил учёных с мировым именем в лужу, вчистую опровергая, казалось бы, уже давно и безоговорочно доказанное наукой.

Ровно одна треть туловища кашалота — это его голова. Вся она состоит из мягкого, но в то же время очень плотного хряща, пропитанного спермацетом, в центре головы есть ещё и спермацетный мешок. Из одного кашалота добывается несколько сот литров чистого спермацета. И ещё больше, после выварки хряща головы и сепарирования.

До температуры плюс двадцать спермацет сильно похож на застывший гусиный жир. При более высокой температуре спермацет превращается в маслянистую жидкость с зеленоватым оттенком. Если его сразу хорошо профильтровать, то даже спустя десятилетия спермацет не имеет никакого запаха. Спермацет, который в России часто называли «китовым мозгом», обладает такими феноменальными лечебными свойствами, что их до сих пор не в состоянии объяснить ни один самый блистательный учёный во всём мире.

Спермацет играючи справляется с любыми, ранее ничем не излечимым и застарелыми кожными заболеваниями. Добавленный в мизерном количестве в мази, спермацет в считаные дни излечивает все женские болезни. А то, что он делает с тяжелейшими ожогами, заставляет трясти в изумлении седыми головами профессоров медицины. Такого просто не может быть в природе!!! Но всего один факт из жизни китобоев. Факт, который в течение четырёх лет могли засвидетельствовать сотни врачей, среди которых были и доктора наук, и профессора, и академики со всех концов СССР.

На китобазе «Слава», как и на всех морских судах ещё до военной постройки приготовление пищи производилось не при помощи электричества, а при помощи пара, подававшегося под огромным давлением в зарубашечное пространство котла. База была уже в «предпенсионном» возрасте, всё прогнило, проржавело, и однажды, когда женщина – кок, случайно сильно ударила ногой по подводящему к котлу пар патрубку и он отломился.

Острая струя пара под огромным давлением буквально снесла весь кожный покров с её ног, бедра, бока, руки, лица каким-то чудом не затронув глаза. В любом самом лучшем госпитале мира это означало страшную мучительную смерть. Но только не на китобойной базе!

Всего через полчаса пострадавшую вместе с останками одежды (её снимут через двое суток), поместили в ванну, наполненную спермацетом. Сделали мягкий держатель для головы, дабы она, уснув, не захлебнулась. На обожжённую часть лица и шеи положили мягкую губку, пропитанную спермацетом.

Через десять дней её переложили в палату судового госпиталя уже на обычную кровать. А ровно через месяц после несчастного случая женщина приступила к своей работе!

Женщина-кок китобазы «Слава» стала живой легендой. Посмотреть воочию на это чудо, четыре года подряд во Владивосток приезжали самые блистательные учёные со всех уголков Союза. Причём, с каждым годом всё больше и больше. В конце концов ей надоело быть живым экспонатом, и она уехала из Владивостока.

Это было фантастикой, неземным чудом, феноменом! Ни одного рубца, подтяжек кожи, шрама. Посмотришь с одного бока, перед тобой сорокалетняя женщина, с другого — юная девушка с нежным пушком цветущей кожи.

Но ещё более аргументированным доказательством феномена спермацета является архив управления китобойных флотилий. До начала шестидесятых годов, когда на смену старым китобойцам пришли новые электроходы, все китобойные суда были пароходами. А это означает, что ожоги, травмы, инвалидности на них, от прорыва острого пара просто неизбежны. Это печальный удел всех морских пароходов. Но не за четверть века пароходов, не за двадцать последующих уже электроходов, в управлении китобойных флотилий просто не существовало медицинского термина — ожог. Три, максимум пять дней повязки со спермацетом и моряк приступал к работе.

Учитывая то, что в СССР китов били чуть менее полувека, а более 90% всей добычи китов давал именно кашалот. Можно было предположить, что Россия обеспечила себя фантастически целебным снадобьем на тысячу лет вперёд. Если бы не одно, чудовищное …НО!

О том, что какая-то ничтожно мизерная часть спермацета всё же сумела дойти до нации, можно удостовериться, прочитав состав самых дорогих питательных кремов для ухода за кожей лица. И это всё!

Даже во Владивостоке, где базировалось пять китобойных флотилий, спермацета не было ни в одной больнице города, ни в огромном военно-морском госпитале. В критических случаях врачи города говорили: «Современная медицина бессильна. Хотите сохранить пострадавшему жизнь? Идите к китобоям. Купите, вымолите у них на коленях хотя бы пол-литра спермацета. Только он способен спасти пострадавшего». Но китобои никогда и никому не продавали спермацет.

На человеческом горе способен наживаться только законченный негодяй или подлец. В среде китобоев таковых не было, и они всегда отдавали спермацет всем нуждающимся даром. Более того, отлично осознавая, что за время зимнего ремонта их обязательно и не один раз попросят о помощи. И не только знакомые, но и люди, не побоявшиеся тайком, во имя спасения жизни близкого им человека, пробраться в город особо строгого пограничного режима. В каждый свой приход с моря каждый из китобоев в обязательном порядке привозил две — три трёхлитровые банки спермацета.

Это отлично знало всё руководство. Но понимая, что китобои сознательно идут на нарушение строжайшего запрета ради спасения жизни совершенно незнакомых для них людей, смотрело на это, сквозь пальцы. Каждый год, учитывая число китобоев четырёх арктических флотилий, во Владивосток тайно ввозилось не менее двух — трёх тонн спермацета. И каждый год он расходился в течение двух, максимум трёх месяцев. Прихода китобоев люди ждали как ангелов исцелителей, последнего шанса, жить их близким, или умереть.

Интересы армии, во все времена и на всей планете Земля, всегда стояли несоизмеримо выше интересов простого народа. И хотя в данном случае речь идёт не только о здоровье, но и о вопросе выбора между жизнью и смертью тысяч россиян, интерес военщины превысил интересы всей российской нации. Весь спермацет сливался прямо в море, исключительно только на военные танкеры. А перед приходом во Владивосток, все плавбазы заходили в закрытые военные гавани. Весь спермацет не только вычерпывался до последнего грамма… Танки, в которых он находился, в обязательном порядке выпаривались. Военные делали всё возможное, дабы ни один грамм спермацета не попал в руки людей.

И уже не китобои, а высшие чины военно-морского госпиталя, которых нужда заставляла обращаться за помощью к китобоям, с горечью говорили: «Это чудовищно. Но на все наши обращения в Министерство Обороны создать в военных госпиталях запасы спермацета на случай войны, или спасения жизни офицеров старшего командного состава пострадавших от ожогов в мирное время мы получили резкий категорический отказ. Ни единого грамма!».

И в какой уже раз всё было банально и просто. Спермацет являлся базисной основой секретной смазки для космической техники, и для нужд армии требовалась смехотворно малая часть от его годовой добычи. В том, что военные забирали его до последнего грамма, были повинны его фантастически, необъяснимые свойства против ожогов. До сих пор только малая часть медиков знает о том, что спермацет существует. Но стоит передать хотя бы часть спермацета медикам, как на изучение его свойств немедленно будут брошены лучшие умы всей России. И рано или поздно, но они обязательно откроют то, что является сегодня основой секретной смазки.

Сохранение этой тайны было для Министерства Обороны СССР превыше здоровья и самой жизни десятков сотен тысяч россиян. Генералитет был готов сгноить его, ради сохранения своей тайны. И он гноил его, гноил долгие десятилетия.

Китобои подсчитали скрупулёзно — всего за один месяц семь китобойных флотилий СССР, суммарно добывали ни менее двух эшелонов спермацета! Эшелонов! Этого с избытком хватило бы для работы всех ожоговых центров России лет на двадцать тридцать. Но спермацет принадлежал не нации, а военным. А это абсолютно несовместимые государственные величины.

О цене на спермацет невозможно было даже предположить, ведь его просто не с чем было сравнить. Нет в мире нечего, чтобы могло соперничать с ним. Но то, что наиболее весомые финансовые поступления в управлении китобойных флотилий шли именно из Министерства Обороны, а китобои при всей своей фантазии ни могли предположить для нужд армии из китового сырья, ничего более ценного, чем спермацет. Цена спермацета была баснословно высокой.

Точно так же никто не мог предположить, сколько может стоить один грамм амбры. Согласно гипотезам учёных, амбра — это следствие онкологических заболеваний кишечника кашалота. Амбру находят при разделке китов, но чаще всего плавающей в океане в местах традиционных миграций кашалотов. Мягкое, напоминающее воск вещество, но очень липкое. Может быть любого цвета или смеси различных оттенков. Самая ценная — нежно-розовая. Обладает уникальным свойством, годами удерживать любой запах.

Амбра размером с маковое зёрнышко, помещённая в открытую бутылку из-под любого спиртного напитка, способна сохранять запах свежераспечатанной до двух и более лет. Применяется при изготовлении самых изысканных французских духов.

А ведь всё перечисленное в этом повествовании, всего лишь ничтожный мизер, из тех более чем ста двадцати позиций, куда шло китовое сырьё.

Если об их реальной цене ничего не знали в годы десятилетий интенсивной добычи. То сегодня, когда уже тридцать лет действует закон о всепланетном запрете добычи китов. На вопрос: «Сколько стоит кит?». Можно с твёрдой уверенностью ответить лишь одно. «Дорого! Ну, просто баснословно дорого!».

И можете быть уверены, вы в своей оценке нисколько не ошиблись.

Автор: Юрий Маленко.

Чемпионский марафон

Эта смешная история произошла на территории Супутинского заповедника Приморья в начале шестидесятых годов прошедшего столетия.

Август в Приморье самый жаркий месяц лета, торгующие организации не очень жалуют своим вниманием таёжную глубинку. Привоз в посёлок Супутинский «ДОК» двух бочек пива — событие для мужской части населения из разряда выдающихся. Пиво привезли в субботу, уже после закрытия магазина, и закатили на ночь в ледник. Но в воскресенье, начиная с семи утра, мужики стали осаждать дом заведующей магазином, горя желанием поскорее вкусить, редкостного в их глухом краю нектара.

Первые лучи взошедшего солнца осветили умиротворённую картину. Жители всего посёлка с упоением смаковали прохладное пиво. Центральная, она же и единственная улица посёлка, переходила в прямой, как стрела, километровый отрезок дороги, делающий резкий поворот у самого берега реки.

Вдруг, в самом конце прямого участка дороги возникло какое-то пятно, которое скачками, с невероятной скоростью, стало приближаться к посёлку. Вскоре пятно приняло облик человека, который вихрем промчавшись через весь посёлок, буквально врезался в бочку с пивом. Рубашка нараспашку, грудь ходит ходуном от частых вздохов, волосы дыбом, глаза как два блюдца, в лице ни кровинки и …босой.

Беглец был так напуган, что люди даже не сразу признали в нём своего односельчанина, слесаря комбината и страстного рыбака. Слесарь силился сказать что-то важное, но задыхался и хрипел. Ему сунули в руку кружку с пивом, он осушил её одним махом, затем вторую. Но лишь после третьей кружки он смог не сказать, а судорожно прохрипеть:

— Тигр…Кабан…Тигр…

Все повернули свои головы в сторону, откуда появился слесарь. Никого. Пришлось дать ему ещё пива, но только после шестой кружки слесарь приобрёл способность внятно говорить.

Вчера вечером он, как обычно в выходные дни, ушёл с ночёвкой на рыбалку. Утром отрыбачил жор и, помня о привозе пива, решил поспешить в посёлок.

Но только он вышел на дорогу, идущую вдоль реки, на склоне сопки противоположного берега, раздался громкий рык зверя. Затем треск ломающихся веток и какое-то мохнатое пятно, в туче брызг рухнуло в реку. В воде пятно разъединилось на две части, и на берег выскочили, сначала огромный кабан-секач, а вслед за ним тигр.

Кабан ринулся к дороге и рыбак, бросив все свои снасти, резко стартовал. Пробежав метров сорок, он услышал грозный рык тигра за своей спиной, и невольно оглянулся. Прямо посередине дороги, летел кабан, он даже успел разглядеть его огромные, страшно загнутые, клыки, а на дорогу могучим прыжком выпрыгнул тигр. Больше он ничего не помнит до тех пор, пока не воткнулся в бочку с пивом. Тут мужики обратили внимание на то, что слесарь был бос.

— А когда ты успел разуться?

— Разуться? — изумился рыбак.

— Мужики, мамой своей клянусь, я не разувался! Может, они, сами…разулись? Ведь я обул сапоги тестя, а они на два размера больше.

Над посёлком грянул взрыв смеха. Смеялись все: мужики, бабы, дети, сам рыбак. Ещё бы, оказывается «разуться на бегу, удирая», вовсе не присказка, а реальность. Но смех их, не был долгим. Жители тайги они хорошо понимали всю серьёзность появления рядом с посёлком, дерущихся тигра и кабана. Если победит тигр, но кабан серьёзно поранит его, то ему, чтобы выжить, придётся начать охоту на самую доступную дичь: домашний скот или людей. И хотя по закону охраны редких животных охота на тигра запрещена, на подранков, представляющих опасность для населения, этот закон не распространялся.

Через полчаса пять самых лучших охотников посёлка с ружьями и собаками, взяв в проводники успевшего обуться рыбака, вышли из посёлка.

Собаки зигзагами рыскали по обочинам дороги, ничем не проявляя своего беспокойства. На умытой ночным дождём дороге, никаких следов, кроме отпечатков босых ног рыбака, не было. Собаки нашли в кювете один сапог, метров через сорок, второй. Несмотря на серьёзность положения, охотники весело посмеялись: «Вот даёт. Точно, на бегу разулся и даже не заметил этого».

Но тут собаки, подобрались и злобно зарычали. Охотники вмиг взяли оружие на изготовку, быстро распределив, кто, какой сектор будет отслеживать. Ведь зверей было двое, собаки пойдут на более крупного, а второй, может оказаться за их спинами.

Для опытного таёжника следы дают больше информации, чем для многих раскрытая книга. Кабан и тигр, действительно выскочили на дорогу, в этот момент их и увидел обернувшийся назад рыбак. Но звери пробежали по дороге всего метров двадцать и вновь свернули в гущу леса. Метров через сто тигр прекратил своё преследование, и кабан ушёл. Тигр, вообще, крайне редко преследует свою добычу его удел — засада.

Возвращаясь, охотники то и дело останавливались и замеряли расстояние между отпечатками ног рыбака.

Это была фантастика! С того момента, как рыбак, оглянувшись, увидел за своей спиной кабана и тигра, и до бочек с пивом, а это более чем три километра, он мчался двухметровыми прыжками. Мужики искренне сокрушались: «Какой талант в глуши пропадает, ему бы на олимпиадах бегать».

Но другие горячо возразили им: «Это почему пропадает? Скорее наоборот. Олимпийские чемпионы постоянно меняются, а он отныне и на веки вечные, будет непобедимым в веках чемпионом таёжного марафона.
Вряд ли найдётся в мире смельчак, который решится выйти на один забег с кабаном-секачом и уссурийским тигром. Вдруг звери после старта не пожелают свернуть с дороги? Тогда от претендента даже подмёток от сапог не останется.

А с тебя, чемпион, причитается. Очень уж ты, парень, везучий. Это надо же, такой марафон пробежал и даже по-настоящему, толком, испугаться не успел…».

Автор: Юрий Маленко.

Пища богов

Готов биться об заклад, что подавляющая часть человечества, даже не знает о том, что в тропических широтах Тихого океана, на глубинах более двух с половиной километров, водится гигантская рыба-луна, весом полтонны и больше.

О её исключительной редкости, красноречивее всего говорит факт, что во всемирно известном музее Тихоокеанского института рыбного хозяйства России, что находится во Владивостоке, экспонату «рыба-луна», уже более чем 75 лет.

Такие глубины предполагают, особенности строения тела, и рыба-луна, ими обладала. Представьте себе, баллон заднего колеса трактора «Беларусь». Теперь, подставьте к нему два грудных плавника, размером не более мужской ладони. Такой же, маленький, хвостик, и просто крошечный рот. Оденьте всё это, в броню толстого и жёсткого хряща, и вы получите полное представление, как выглядит рыба-луна.

Как сообщают все справочники: и вес в 500 килограмм и глубины в 2500 метров, величины условные. Ни максимальных размеров, ни точных глубин среды обитания этой рыбы не знает ни один учёный в мире. Слишком, исключительно, редко, эта рыба попадает в глубоководные научные траления.

…Когда, в конце 60-х годов, арктические китобойные флотилии, в поисках новых районов добычи, «спустились» до северного тропика, то кроме фантастических по численности стад кашалотов и «Китов Брайда», они встретили великое множество неизвестных им ранее рыб, и стали осваивать их лов. Вот тогда они и сделали просто выдающееся научное открытие.

Оказалось, что один раз в году, с середины июля до середины августа, рыба-луна поднимается на самую поверхность океана и словно засыпает, часами качаясь на океанской зыби.

В начале их попытались бить, при помощи самодельных гарпунов, но потерпели сокрушительное фиаско. Слишком крепкой была броня хряща. Затем в рыбу-луну, стали стрелять из гарпунной пушки, в четверть боевого заряда. Но китобойный гарпун, весящий даже с пустой гранатой 90 килограмм, делал в рыбе такую огромную дыру, что через неё выпадало почти всё мясо.

Китобоев, совсем не зря, называли элитой российского флота. Был разработан целый процесс добычи рыбы-луны, который привёл в восторг японских наблюдателей из числа инспекторов ООН. А это, как правило, бывшие заслуженные капитаны научных судов, знающее толк во всём, что касалось моря и морепродуктов.

…Во время охоты всех добытых китов ставят «на флаг», закачивая в их тела сжатый воздух, давлением в 4,5 атмосферы, воткнув сквозь слой сала острую пику с отверстиями.

Китобои заказали в кузнеце базы пики в четыре раза мощнее, чем для китов. Подкравшись по инерции к убаюканной зыбью рыбе-луне вплотную, с борта китобойца метали в рыбу мощный гарпун, и сразу же, открывали подачу сжатого воздуха. Двух-трёх секунд, пока рыба-луна приходила в себя, было более чем достаточно, чтобы она, распёртая сжатым воздухом, утратила способность уйти на глубину.

Остальное было делом техники — на рыбу заводили петлю-удавку и пропустив линь через канифас-блок мачты, поднимали её на палубу. Рыбу разрубали флейшерными ножами для разделки китов на две половинки, как скорлупу ореха, и вычерпывали с них, не менее семи — восьми вёдер, изысканейшего мяса.

По своей структуре мясо рыбы-луны напоминало мясо краба в варёном виде. По вкусу — жареного краба и молодой каракатицы. Только не путайте каракатицу с кальмаром! Вкус молодой каракатицы отличается от вкуса кальмара, как газовый платочек от кирзового сапога.

Наш кок, проработав четверть века в столичных ресторанах шеф-поваром, и перешёл в китобои, с одной-единственной целью — познать истинный смак морепродуктов. Так вот он, вкусив рыбу-луну, отваренную в морской воде, а затем и поджаренную на сливочном масле, долго сидел с закрытыми глазами и одухотворённым лицом, а потом, торжественно, произнёс:

—Это, воистину неземное блаженство! Теперь я понял всю глубину известного изречения: «Вкусить один раз — и умереть!».

Это было сказано о вкусе рыбы-луны. Можно прожить ещё тысячу лет, сотни раз пересечь вдоль и поперёк весь земной шар. Вкусить редкостные, достойные царского стола, яства. Но вам, никогда не удастся, испытать более божественного вкуса. Ибо это, не просто волшебно вкусная еда, это – пища богов!

Автор: Юрий Маленко.