Рубрика: Колымские очерки

Колымские пожары

Огненные колымские 1978-1985 годы… Таежно-торфяные пожары залили синим маревом весь небосклон от Якутии до Магадана, горела тайга и торфянники.

Лето выдалось жаркое и безветренное. Для тушения с предприятий и приисков были переброшены бульдозеры, мобилизованы люди.

Пожары, не утихая, полыхали везде — на сопках, в распадках и долинах рек. Горели торфа между озёрами, где мощность торфяного пласта достигала четырёх метров и более. Огонь бушевал даже там, где не ступала нога человека. Что являлось очагами пожаров? Молнии? Блики от поверхности озёр? Фокусирование, как линзы, увеличительных стёкол?

Колона бульдозеров, из 15-20 машин, Т-100, Т-130, Т-130Б (болотников) прорезает, снимая кочку, до торфяного мёрзлого слоя. Образует так называемую защитную полосу. Но наступающий, горящий слой торфа сушит перед собой слой торфяной мерзлоты. И тут же по трещинам, образовавшимся в сухом торфе, огонь моментально перебрасывается дальше, на десятки метров. Помогает распространению огня и верховой пожар — вихри поднимают на высоту в десятки метров снопы искр, куски торфа, головешки и сучья. Пожар перебрасывается через минерализованную защитную полосу и пластает дальше.

В кабинах бульдозеров сущий ад — полики кабины, чуть ли не красные от температуры, сидишь, как на раскалённой сковородке. В вихрях огня ничего не видно. Направляешь бульдозер, на промелькнувший впереди тебя контур другой машины. Только бы не ухнуть в прогоревший провал или костёр. Двери кабин закрыты на надёжные замки.

Опаханное озеро в иллюминации. Столкнутый в озеро горящий слой торфа плавает в воде и горит. Ещё хуже бывает, когда машину нагоняет верховой в чащобе. Вот только прошёл через дым, отрезав намеченную просеку в 50 метрах от огня. Враз налетел огненный вихрь со всех сторон — и горит всё, в том числе и под днищем бульдозера. Бульдозер не палочка-скакалочка, в нём 16 тонн и допустимая скорость по пням, ухабам, ямам не более 4-5 км, иначе, вылетишь из кабины.

Ух! На этот раз пронесло — вынесло на чистое от огня место! Но не всегда отделываешься малой кровью — за два лета ухнули безвозвратно в огненные ямы три бульдозера, сгорели. Благо обошлось без жертв — машинисты успевали выпрыгивать из горящих машин.

За смену накувыркаешься так, что «ни рожи, ни кожи». А в палатке ждут тебя «друзья», назойливые комары, от которых не спасают никакие репелленты и антикомарины.

После огня остаётся дымящаяся пустыня, остовы горелых деревьев как на необитаемой планете. Горельники будут стоят десятками лет, навевая уныние своим видом, на них долгое время не будет ничего живого — ни травы, ни кустов, ни ягоды, ни зверья.

Всё живое бежит впереди пожара, надеясь уйти от огненного беспощадного вала. Валяются обгорелые зайчата, куропатки. Зверьё уходит, спасаясь от огня, на десятки километров от родных угодий.

Областная газета «Магаданская правда», сообщила, что в районе 56 км, около магаданского аэропорта, рядом с посёлком Сокол, медведи задрали мужчину и женщину. Предупредили, что в тайгу надо ходить группой не менее пяти-шести человек. Исполком вообще запретил гражданам находиться в лесах до осени по причине пожаров.

Пожарники-вертолетчики рассказывали, что сверху видели группы медведей до тридцати и более голов в долинах рек Олы, Ямы, Армань, Яны, Колымы, Таскана, Бохапчи, Сеймчана, Берелеха, Ясачной. А это уже границы Якутии и Чукотки. Вот даже откуда прогнало со своих мест зверьё, вернулось ли оно потом в родные места?

Автор: Сергей Климов.

Знаменитая Ола

С Олы началось освоение золота Колымы и её притоков. Было это в 1928 году, отсюда Билибин с подвижниками, пробирался через тайгу, конно-пешим аргишем до Буюнды, по ней сплавился на Колыму.

Мне посчастливилось увидеть легендарный посёлок в 1957 году. В те годы на Олу можно было добраться из Магадана самолётом, катером или машиной. Попасть на Олу можно было «Аннушкой» с аэродрома 14 километра, катером из бухты Нагаева или Весёлой, или автомашиной по зимнику с 47 километра Колымской трассы через Гадлю и Клёпку.

Ола — райцентр. Небольшой посёлок из рубленых домишек, на окраине — юрты, двухэтажное деревянное здание клуба. В селение множество собак, собачьи упряжки у изб, лошади, коровы. Работают рыбзавод и колхоз якутский.

 Посёлок расположен на берегу. Весна, всё время тянет ветерок. Если быть точнее, по моим меркам, не тянет, а, скорее, дует. Здесь впервые вижу езду на собаках, не в кино, а в натуре.

Собрали нас на молодёжный слёт-сборы со всей Колымы. Парни, девчата — комсомольские функционеры-организаторы молодёжи на местах. Лекции, лыжные гонки, вечером кино и танцы. Неделя пролетела незаметно и весело. Особо интересно было послушать ребят, работающих на Чукотке, в разъездных красных ярангах. Вот уж правда — герои. Мотаться на собачьих, оленьих упряжках по тундре. Пурговать, голодать. Просвещать.

В предпоследние день облвоенкомат устроил стрельбы из карабинов и пистолетов. Настрелялись все, до синяков в плече.

Домой участников слёта, до Магадана, повезли на газончиках с тентами, были такие  в городах грузовые такси. Уселись, весело покатили колонной из десяти машин.

Проехали с час, остановка. У первой машины мечется военкоматовский майор с водителем, бросают комья снега в глухаря. Он сидит на лиственнице, метрах в десяти от машины. После очередного снежного кома наклоняет вбок голову и смотрит на нас. В нашей машине лежат два ящика карабинов — двадцать штук, десять тозовок-мелкашек, плюс ящик с пистолетами ТТ — приличный арсенал, но нет ни одного патрона, всё расстреляли на стрельбище. Глухарь сидел, прохаживался по веткам около двадцати минут, потом, видимо, ему надоело скопище орущих двуногих, он тяжело взлетел и скрылся за деревьями.

Через двадцать лет Ола стала пригородом Магадана. По существу, городом, с населением в десять тысяч человек. От Магадана проложили дорогу до райцентра, садись в рейсовый автобус и через час ты на Оле.

Раньше на такое путешествие уходил день, даже на 15 минутный перелёт с аэропорта 14 км через сопку. Сперва надо было добраться на перекладных попутках до аэропорта 14 км, а там как повезёт — улетишь, не улетишь… Если по зимнику, то проехать надо будет 85 километров, при условии, что посчастливится угодить на попутную машину.

Освоить Колыму, проложить автотрассы, построить заводы, посёлки, прииски,аэропорты, гидроплотину, атомную электростанцию, добыть столько золота, олова и других редкоземельных металлов. Вылавливать и переработать треть всей добываемой в СССР рыбы. И всё это за сорок лет… Чтобы потом всё это развалить и уничтожить за два-три года. Позор, позор россияне (народ не виноват).

Автор: Сергей Климов.

Кузница

Деревянный сруб из сухой лиственницы под железной крышей, внутри если распахнуть двухстворчатые тракторные ворота, в торце две деревянные «бабы», на них наковальни. За наковальнями — два печных горна. Боковые и торцевая стенки обложены шамотным кирпичом. Кирпичную кладку накрывает металлический зонд-вытяжка, с вентиляционной трубой. Между горном, кирпичной кладкой и деревянной стеной — свободное полуметровое пространство, кладовая дефицита кузнецов. Там хранится особо нужный металл, инструментальная сталь, редкий прокат и многое по мелочи, нужное для дела. Бывает спрятана бочка отличнейшей жирующей сельди, «презентованная» возчиками птицефермы для общего пользования трудяг мехбазы.

Хоть раз в день, но заскочит работяга в кузницу. Притягивает тепло, раскалённое, кующееся с перезвоном железо. Ну а крутой чаёк, завсегда в кузнице есть — заварочка общественная, остатки чая в пачке отсюда никто никогда не понесёт. К чайку селёдка — особый шик. Бывают головы красной рыбы, тоже хороши.

Всё это везут на птичник с прибрежных рыбокомбинатов, на корм и добавки птице и скоту. Доставляется всё это автотранспортом Магаданского УАТА, в огромных количествах (от ста до двухсот тонн), складируется на территории ПТФ и МТФ, так что бочка привезённая в кузницу — мизер, никто не сочтёт за хищение. А вот торгашей на этом ловили.

На Колыме, где на побережье Охотского моря пять огромнейших рыбзаводов, на полках в магазине только вонючая, ржавая селёдка. Кто и как умудрялся исковеркать, сгноить солёный продукт, на каких торговых базах, где её парили «товароведы» — просто уму непостижимо, но это факт.

В кузнице свободно собирались шестиметровые тракторные сани. Свободно перековывались на трактор С-80 башмаки гусениц, тогда ещё не производились на местных горных заводах дефицитные башмачные болты. Кулибины запросто приспособились клепать башмаки к гускам, правда, трактора двигались через некоторое время с «церковным» перезвоном. Как туго не клепай, а клёпка слабеет, не подтянешь как болт. Определить класс бульдозериста и его отношение к технике можно за километр. Идёт со звоном гусениц бульдозер, значит в кабине дятел-лентяй, не подтянувший вовремя болты башмаков гусениц (их всего 288 штук)…

На первом горне работали асы: кузнец Мишка и молотобоец Рома. Кузнецы, сваривающие сталь в горне, делающие себе и в инструменталку инструмент. Мишка круто «поддаёт», но держится весь день, рожа красная, хулиганистая, готовая напроказничать — подпалить зазевавшемуся слесарюге телогрейку. Подложить красную железяку под ноги — глядишь и задымил валенок у раззявы. Нагреть добела сталюху, плюнуть на наковальню, а Ромка с размаху по ней врежет кувалдой. Выстрел, грохот, искры во все стороны, все отирающиеся в кузнице по делу и без дела заорут, отпрянут в стороны — Мишка доволен. Больной зуб Мишка выдирал себе не раз кузнечными клещами принародно, зверски терпеливый мужик.

Вторая пара кузнецов — латыш Петер из «лесных братьев» и дохловатый зачиференный чаем, пожилой молотобоец Иван, лет пятидесяти мужичок. Средненькие спецы, без особого разгона, послушные работяги. С такими работать благодать — всё сделает не спеша, исправно, на совесть, хоть и медленно. Одно только беспокойство, от них — придут и жалуются на Мишкины хулиганства, замучил их своими причудами, для урегулирования ситуации приходится откладывать в сторону наряды, нормы, задания, чертежи и эскизы.

Отрываешься от снабженческих дел и телефона, и идёшь разбираться с очередной проделкой Мишки. Заходишь в кузницу Мишка — сама кротость, ангел неземной. Лупят с Ромой, куют — только звон идёт. Разберёшься с ними как в детсаде, вроде все довольны — и пострадавшие и хулиганская кузнечная банда. Все зеваки, что находятся без дела в кузнице выпровожены на рабочие места, а ведь это для них и показывалась Мишкой камедь, обязательно всегда нужен зритель, а без него и фокус не фокус. Уходишь в мехцех, до очередной Мишкиной выходки.

На охоте рядом с Мишкой мог сесть только какой-нибудь приезжий. Хлебнув спиртяги, Мишке становилось скучно. Ночь, вдали Мишкин костёр. Слышишь — выстрелил, но как-то странно. Что-то полетело вверх: вить, вить, вить, а потом обратно вниз — вить,вить, вить, бом… Рядом врезалось в землю… Опять такой же выстрел — всё то же самое, хлоп, где-то рядом. После выяснили, что Мишка от скуки наковал пики, заострённые с одного конца, тискал их в ствол и пулял вверх… Ну и как результат допулялся — оторвало левый ствол до патронника. Узнав об этом предупредили, тогда не было ещё охоторганизации, что отберём ружьё за такие фокусы. Кто захочет ждать, когда на него с неба на голову свалится костыль? Слёзно обещал не хулиганить, стал забавляться безобидней.

Совы у нас были ну очень навязчивые, до такой степени, что пикировали на человека по голосу. Так вот собьёт Мишка такую навязчивую сову, повесит её на сук и палит, пока на ней перьев не останется.

Бежишь порой утром, смотришь — сидит Мишка, прислонившийся к кочке, храпит как трактор, сапоги вмёрзли в лёд. Разбудишь его, выкатит пьяные зенки: «А, ничаго, я не замерз». Ну и пошёл ты Мишка куда подальше. Главное, что дома не выступал и жену слушался. Родила ему жена дочь, сына и младшего сына, «завёрнутого» -дурака. Мишка после этого бросил пить навсегда, да только поздно уже было.

А ранее, лет двадцать тому назад, во времена моей молодости и в начале работы начальником мехмастерской, в дни Мишкиных хулиганств, в одну из субботних ночей пришёл я в кузницу. Надо было сварить кроватку своей только что народившейся малютке-дочке. Нарезал из трубок заготовки, долго варил, а потом собирал кроватку.

Устал. В кузнице стало холодно, подбросил в горно уголька, пламя ожило. Потеплело. Работа закончена, время к утру.

— Ну ничего, воскресенье уже, отосплюсь. Сейчас притушу горно влажным угольком, заберу кроватку в цех и домой.

Между горнами, около Мишкиного имущества стоят серые валенки в дерматиновой сумке. Был я начальником, воспитывал подчинённых, ну и что с того… Мне тогда 26 годков было.

— Сейчас я устрою Мишке хохму, отыграюсь, за Ивана и Петера. Ухохочешься ты, Мишаня.

Взял и залил в сумку воды, сморозил пару валенок. И со спокойной душой пошёл домой. В воскресенье отоспался, а в понедельник к 7 утра в отличном расположении духа, бодрым пришёл в цех, готовить работы-наряды всем в мастерской.

Без четверти восемь ко мне в конторку со слезами на глазах заявился старый молотобоец Иван: «Ляксандрыч, я буду увольняться, надоело! Архапонский Мишка залил, заморозил мои валенки в сумке, я оставил их сушиться на горне!»

Как я удержался, чтобы не расхохотаться, до сих пор не знаю. Скорчив серьёзную рожу, сказал, что сейчас приду и разберусь. В кузнице Мишка был просто напуган: «Саныч, поверь не я деду Ивану валенки вморозил!»

На полном серьёзе пришлось свернуть этот инцидент, замять. Только через много лет, Мишка, когда уже стал трезвенником, на рыбалке узнал от меня, как всё произошло.

Правильно сказано — не рой яму другому, сам попадёшь. Не совсем точно к рассказанному, но смысл близок…

Автор статьи: Сергей Климов.

Фарисей

Слесарь-сантехник мехцеха, средней руки работяга, спец сработать на «тяп-ляп» — Васька, по прозвищу Фарисей, сухопарый, жилистый, всегда неунывающий мужичонка, лет пятидесяти. Удачливый, заядлый охотник и отличный стрелок, неплохой рыбак. Неутомимый ходок по болотам и кочкарникам. Человек, который готов в любое время «плеснуть в пасть» граммушку спиртного, но при этом никогда не перебирал лишка.

Ко всем своим достоинствам Фарисей был нашим признанным штатным поваром.

Зимой на белковании, потчевал нас экзотическими супами-похлебками, вываливая в одну кастрюлю свиную и говяжью тушёнку из консервных банок. Туда же вываливался болгарский зелёный горошек, баклажанная икра, вермишель, пшено и тушки белок, предварительно промороженные на крыше балка.

Собак у нас на белковании не было, вот Фарисей и потчевал нас собачьими похлебками. Наплутаешь по распадкам и путикам, измочалишься, устанешь до мурашек в глазах и хлебаешь Фарисеево варево нахваливая.

В летнее и осеннее время, Фарисей умудрялся «захимичить» похлёбку из грибов, куда также попадали утиные тушки и для экзотики, пока никто не видел, пару ободранных ондатр. Крысы эти жирнющие и со своим специфическим запахом. Небрезгливые едят, «уписывают» похлёбку, нахваливая Фарисея, после устатка и пропущенного неразбавленного бочкового спирта, наливают добавки. А Фарисей доволен нашими похвалами за приготовленную еду.

Брезгливые же, попробовав этого варева, выплёскивают его и выбрасывают свою посуду. Охотничьи собаки тоже не рискуют притрагиваются к такой еде.

Это первое достоинство Фарисея — из подножного корма наварить еды для всей нашей честной компании.

Второе «достоинство» Фарисея — никогда не напяливай на себя рюкзак, не проверив его содержимое после привала, если он был рядом. Фарисей умудрялся внедрить в твой мешок добавочный груз, в виде речной крупной гальки или железяки на несколько килограмм.

Что такое? После привала рюкзак вроде тяжелей стал. Узнаёшь истину только по приходу на место, протащив на удовольствие Фарисея, под хохот братвы, лишние, бесполезные килограммы на свой спине.

И третье — Фарисей живёт в одном бараке, рядом с охотничьим богом — якутом Прокопом Вензелем, заведующим пушным приёмным ларьком. А в ларьке есть всё, как в Греции — порох, капсюля, гильзы, дробь, патроны для мелкашек. Надо добавить, что охотничьи магазины в то время отсутствовали как явление…

Всё есть у Прокопа, но для взаимопонимания надо несть особый дефицит — бутылочный спирт, развесной Прокоп не уважает. Достанешь из-под прилавка, только для «белых» дефицит, и идёшь к Прокопу в ларёк. Прокоп никогда не откажется выпить. А выпив, начинает кочевряжиться: «Нисяго нет, пороха нет, дробь нет, капсюлей нет. Приходи через неделю, мозет, однако и привезют».

Не будешь же грабить эту гадюку. Значит, придётся опять уговаривать продавщицу, клянчить бутылку спирта. Развесного то в магазине хоть опейся, продавщица отвесит хоть килограмм, целые бочки стоят. Но в качестве подношения идёт только бутылочный!

Но если к Прокопу идёшь вместе с Фарисеем, то такие фокусы у хозяина ларька не пройдут — сначала отоварь, а пить будем потом.

Сам якут Прокоп Вензель совсем не тёмный, забитый жизнью абориген. Окончил Совпартшколу, затем высшую партшколу в Хабаровске. Работал на руководящих постах, был заместителем председателя Тасканского Районного Совета, территория которого занимала половину созданной впоследствии Магаданской области, тогда район относился к Хабаровскому краю.

Вот такой нужный корифан Фарисей был в нашей рабочей и охотничьей компании.

Автор: Сергей Климов.

Охоты и рыбалки Тасканской долины

На озере

После массового пролёта гусей в одно из туманных, тихих утренних часов, окрылённые удачной охотой, мы сразу после работы пришли скоротать ночь на берегу озера. На дворе осень — за день сильно похолодало, дует северный ветер. В такую погоду днём перелёта почти не бывает — птица отсиживается в тихих защищённых осокой заводях и на речных плёсах.

Устроились мы с Петром за валом срезанной бульдозерами зимой кочки. Сидим коротаем время, у маленького костерочка-сопливки. Тепла от такого костерка нет, один дымок. Но всё же, как-то при огоньке оно сподручней.

Разложена нехитрая снедь — хлебушко, солёное свиное сальцо, пара огурчиков и в стеклянной таре 250 граммов разливного весового спирта.

После трудового дня и нелёгкой ходьбы сперва утром  на утреннюю зорьку и дорогу вечером, ясно, для расслабления и поддержания здоровья уже приняли по малой чарочке.

Сидим к озеру спиной — по озеру гуляет волна в полметра, в середине озера собрались стаи черняти, турпанов, много разных гагар. Эта птица в любую погоду бултыхается на волнах и держится от берега далеко. Снимется табунок, сделает круг над срединой озера и опять бултыхается со всплеском на воду.  У тяжёлой морской утки скорости полёта больше. Удивляешься, как такие «лапти» вообще летают.

Оглядываемся назад. Наши ружья у каждого сбоку — слева моё, справа от Петра — его. Ясно дело, что заряжены — в любую минуту может налететь шальной табунок.

Перебрасываемся незначительными фразами, не забывая поглядывать на озеро. Где-то вдали появился гусиный нерезкий гогот — поворачиваемся, осматриваем вокруг горизонт, знаем, что летящий табун гусей днём, да и ночью, не всегда гогочет. Пока мы высматривали во все глаза гусей со стороны озера, они зашли на посадку с берега, на ветер, как самолёты, на посадку. Увидев наши спины и костерок, резко взмыли в десяти метрах от нас и загоготали, поломав свой строй-косяк.

От такой неожиданности мы, резко поворачиваясь, хватаем ружья и палим со всех стволов, даже не приложившись как следует. Короче, как держали ружья каждый вбок от костра, так и выпалили. Табун громадных гуменников в беспорядке с гоготом взмыл ввысь и резко отвернул в сторону. Смотрим друг на друга…

— Ты куда стрелял?

— А ты куда? — ружья-то направлены вбок у обоих.

Успокаиваемся, но руки ещё руки дрожат.

— Ну и охотники мы с тобой — выговаривает Петро —Гуси шапки посбивали нам, раззявы…

Против правды не попрёшь, даже разговаривать желания нет. С горя наливаем по чарке. Начинает смеркаться, а осенью ночи длинные. Собираем свои рюкзаки и отправляемся на ночёвку в будку-вагончик, где есть печка, нары, уголь и тепло.

Впереди длинный вечер с охотничьими байками, сейчас соберутся охотнички со всего озёра и начнут травить были и небылицы: «А вот у меня была собака…  А вот мой Полкан, однажды подходя к озеру, предупредил — Иван Петрович, тихо! Под берегом утки сидят…»

Ну и дальше всё в этом роде, пока наконец, кто-нибудь не крикнет: «Кто будет ещё базарить, сапог на голову опущу! Хватит, давайте спать, завтра работать ещё придётся…»

Непогодь, мокрые насквозь, вечно продрогшие, но зато сколько раз восход солнышка видят эти горемыки-охотнички.

Был у нас степенный пожилой слесарь Николай Сколько раз мы его уговаривали: «Поехали с нами на охоту!». Всё время отказывался: «На кой она мне нужна?» Но раз как-то уговорили мужика, поехал он с нами. Дали ему одностволку, и на свою беду добыл Николай на чучелах чирка. И всё, пропал мужик, затянула его охота. Ночами, без костра, на клочке травы, просиживал на берегу озера.

— Микола! Пойдём в будку, ночь холодная, длинная — замёрзнешь.

— Мне тут хорошо, не замёрзну!

В основном мы, старожилы-колымчане, никогда не били птицу мешками, соблюдали сроки охоты, нормы отстрела. Это уже позднее, заявилась публика, приехавшая за длинными рублями, типа «новых русских» без правил и чести…

У метеостанции

Начало сентября, но пока ещё тепло, природа затаилась и притихла в ожидании длинной зимы. Перелётные пернатые всех видов вырастили потомство, облетали молодь и теперь собираются в стаи, готовясь к перелёту. Самые нетерпеливые по утрам, небольшими стаями улетают в жаркие страны. Массовый перелёт начнётся в середине сентября.

Но разве будет спать заядлый, охотник, когда открыт охотничий сезон? Ускакивает из дома до рассвета, надо потемну добежать до озера или на галечную косу реки, что извивается змейкой рядом с посёлком. И такой марафон каждое утро. Уматываешься за осеннюю охоту сильно. Подъём каждый день в 4 утра, а к восьми уже надо быть на рабочем месте, и так каждый день, пока не ляжет снег и все гости улетят в жаркие страны. Пропусти утро и проспал вал перелёта,  когда в небе, на воде и вокруг летят стаи гусей и уток. Вот и вскакиваешь, спозаранку, когда нормальные люди спят самым крепким утренним сном. Малость проспал — бежишь куда поближе.

Проспал. Бегу на окраину посёлка к метеостанции, сереет, скоро рассвет. Пробегаю дорогой метеостанцию. Только поравнялся с протокой, надлетают низко, прямо в штык, табунок свиязи. Рву с плеча ружьё, палю дуплетом. Прямо к ногам падает селезень свиязи, подбираю добычу, держу трепыхающуюся утку за шейку и перезаряжаюсь.

Этот же табунок, сделав малый круг над озером, развернувшись, летит на меня. Вскидываю ружьё и машинально выпускаю из левой руки селезня. Не долетая до земли он, захлопав крыльями, спокойно улетает от меня. От неожиданности палю из обоих стволов по улетающей утке. Ясно, что не отпустив дичь на выстрел, пуляю мимо, а селезень уже  догоняет свою стаю.

Стою разинув рот. За мои охоты такое случалось дважды. Раз от выстрела из 12-тки в упор, упал чирок. Засовываю за пазуху, бегу потемну к дому. Пока добежал — за пазухой зашевелилось, ожил чирок. Достаю дома — ни царапинки, ни повреждённого пёрышка. Маленькая дочь в восторге, живая уточка дома. Уговорил её: «Давай, выпустим уточку завтра». Утром его в торжественной обстановке отпустили на волю, чирок стрелой полетел на озерки, где вывелся. То ли громом выстрела в упор, или войлочным пыжом, но не дробовым зарядом свалил птицу.

Не один раз сам был свидетелем, как из развязываемого рюкзака вылетал оживший чирок.  Хохоту у костра народа до икоты. Охотники — люди весёлые.

Заяц-засоня

Собрались сбегать налегке вечером на озеро, на вечернюю зорьку. Подходим к броду через речку-ручей Эльгенку, чтобы срезать напрямик, через её петлю. С воды из затончика реки поднимаются чирки, делают круг, садятся впереди нас на озерко. Постояли, посовещались и порешали, что один из нас пойдёт по тропе, огибая петлю, и зайдёт в тыл чирятам.

Переждав минут двадцать, перехожу брод. Иду пригибаясь по речной террасе, идти легко — кочки нет, трава по пояс. Ружьё на изготовку, предохранитель снят. Тихо переступаю, всё внимание сосредоточено на озерке, вдруг из-под ног пружиной подскакивает серый комок. Ударяется об полуопущенные стволы. От испуга и неожиданности, дёргаю оба крючка, залп из обоих стволов. Впереди взлетают чирята, уходят влево, по излучине реки, минуя моего напарника.

Перевожу дух, успокаиваюсь. Смотрю под ноги — трава примята. Видимо, заяц-весняк, пригрелся на солнышке, крепко спал на лёжке и до последнего момента не слышал, как я подкрадывался по траве, пока чуть не наступил на него.

Подхожу к напарнику, ко мне сразу вопрос: «В кого стрелял, не доходя до озерка?» Рассказываю ему историю.

Уха наших жён на берегу реки

Ну, как уже рассказывалось, сборы на рыбалку в конце субботнего рабочего дня собирали на берегу около лодки много народу — зевак, детей и наших жён. И в этот день всё было готово к отходу — вещи и рюкзаки загружены в лодку, бак заправлен. Но мотор закапризничал, как только мы двинулись от причала. Вернулись, причалили к берегу и приступили к ремонту. Чинимся час, пошёл второй и тут у кого, точно уже и не упомню, возникла дикая идея: «А давайте забросим на ближней косе бредешок?»

Сказано — сделано: забросили бредень. Подошедшие наши жёны сначала взялись за береговую клячу и верёвки. Затем без лодки влезли по горло на дальнюю, забродно-глубинную клячу. С хохотом, искупавшись, потребовали для сугреву налить им спирту, ибо содержимое наших огромных сидоров-рюкзаков давно известно. Сами же собирают, покупают нам еду и выпивон. А собирают так, что слона можно неделю кормить из одного рюкзака.

— Давайте спирт и закуску. Хоть раз и мы порыбачим! Узнаем, насколько тяжела ваша охота и рыбалка! — наших жён уже было не остановить.

В результате наловили  немного харьюсков, небольшого налима  и сирючку. Быстренько начистили рыбу и запалили костёр. Котелки на огонь и через момент уже готова и уха, и рыба. Разграблены наши рюкзаки, всё на брезенте — хлебушко, сало, огурчики, консервы, колбаса и так далее.

С берега появился гармонист, учуяв пир горой. И пошла гулянка с песнями и плясками. Если женщины начинают веселиться, то надолго и с размахом — стихийный праздник продолжался дотемна. Лодку мы до ночи так и не починили, мотор заводиться не пожелал и мы не без удовольствия включились в застолье вместе с нашими жёнами.

Может, кто-то объяснит, почему приготовленная уха прямо на берегу из только что выловленной, очищенной и ещё со слизью  рыбы, бывает так ароматна, душиста и вкусна? Привезёшь рыбу, завёрнутую в травку, а всё равно не то, что прям из воды, да опущенную в юшку.

— Вот почему вы голубчики так рвётесь на охоту и рыбалку!

— Ох, я на охоте устал. Ох,не спал. Ох, промёрз, выжрав литр спирта…

— Бабы, теперь мы будем ездить на рыбалку и охоту, по очереди!

— Раз мы съездим, раз мужики поедут…

— Дома не замёрзнут около детей, глядишь ещё простынет кое-что…

Вот так, боком, обернулась нам неисправность лодки. Долго потом подтрунивали наши жёны: «Опять мучаешься дома, на рыбалку рвешься… Оставайся, моя очередь ехать!» Скривишь рожу в натянутой улыбке — правда, она всегда правда,  хотя порой и нежелательная…

Подлёдный лов

Прорезались перекаты в середине апреля, а на тихих плёсах ещё стоит лёд.
В такое время свои выходные рыбаки проводят на льду весь 16 часовой световой день  — ловится хариус, и так до самого ледохода.

Когда прорезаются и тихие плёсы, на краях льда и заводях, в зеркало, привязанное к ручке хорошо видно, что делается под водой. Видно,  где стоит осторожный харьюсок, которого можно соблазнить обманкой или ручейником. Ручейника на перекатах море — разгребёшь сапогом галечник и ловишь детским марлевым сачком личинки — вот тебе и наживка.

Хариус — рыба капризная, привередливая… Можно попасть на жор —налетит стая хариуса, полчаса идёт клёв, только успевай таскать из лунки рыбу. Но прошёл жор и как отрубило — нет поклёвок. Ловиться хариус, как и всякая рыба, либо рано утром или поздно вечером. И хороша же рыбка — речной хариус. Озёрный хариус отличается по вкусу от своего речного собрата, у него свой привкус. Но в таёжных озёрах рыба крупней.

В это же время начинается лов ночью налима. Чем темнее ночь и хуже погода — тем лучше ловится налим. В береговые промоины льда на двух поводках, привязанных к палке, на крючки насаживаются мальки. Палка с крутого берега втыкается в дно, вот и вся рыбалка. Проверяй снасти среди ночи, если мороз не сильный. Или уже утром, посветлу, когда солнышко растопит ледок промоины. Бывает и так, что на обоих крючках будет сидеть добыча.  Уха из налима, да с налимьей печёнкой, приготовленная на костре у реки просто шикарна.

На первом озере. Перешеек

Наше «первое» — как мы его называем, озеро самое большое и первое от посёлка. Длина его полтора километра и ширина около километра. В долине водораздела реки Таскан это первое озеро из каскада озёр, не считая мелкие озёрца и мочажины кочкарной низины, зажатой между сопок.

С юга, за озером сразу лиственничный лес и дальше двухгорбая сопка, похожая на горбы верблюда. На север — речная долина, водораздел реки Таскан. С запада озеро почти упирается в речушку с её прибрежными деревьями и кустарниками. На востоке — сопки и в трёх километрах наш посёлок.

В хорошую погоду видны верхние этажи домов и трубы котельных, остальные постройки скрывают от полного обзора кустарники речки Эльгенки, которая петлёй огибает посёлок. В петле Эльгенки располагается большая агробаза — теплицы и парники, которые поливают водой из Эльгенки.

Вдали пики снежного Каньона. Там и сям, как говорят, разбросаны по долине куртины леса, наподобие лесополос средней полосы России.

Вот выбежав за посёлок и пробежав левым берегом Эльгенки полтора километра зверовой тропой, скрытой в кустарнике и молодой поросли берёз и лиственниц, выбегаешь на брод-переход, если уровень воды в речке низкий. Но если прошли дожди, то уровень воды в речке может подняться на 3-4 метра и по броду перейти невозможно, тогда приходиться переправляться по спиленному лиственничному бревну, уроненному точно с одного берега на другой.

После брода тропа петляет по кочкарному болоту. На этом участке тропа разбита и пробираясь по ней, особенно ночью, заваливаешься то влево в кочку, то вправо. Иногда падаешь набок или назад в полный рост, поднимая фонтан грязной болотной жижи. До озера по этой топкой тропе надо пройти более километра.

Уже потемну на перешейке слышны выстрелы  — палят по пролетающим табунам уток. Если чувствуешь, что проспал и припаздываешь, то увеличиваешь пешую скорость насколько возможно, прилагая все силы.

Для ориентира на берегу озера стоят три больших лиственницы. Здесь стаи и табуны уток делают разворот над озером, выполняя манёвр вдалеке от берега, не на выстрел. Надо бежать ещё дальше по береговой тропе в кустарнике, ещё метров восемьсот, до перешейка, если хочешь пострелять. А там уже стоит целая команда охотников.

Табуны уток пролетают над перешейком озера с других озёр и сделав разворот над лесом, опушкой реки Эльгенки, садятся на гладь озера или сделав круг над первым озером, уходят опять на другие озёра отдыхать, кормится, снова пролетая над перешейком первого озера.

Вот здесь то и палят охотники, стоят близко друг к другу, почти вплотную. Кто, чего, кого выбил «влёт» — разобрать почти невозможно.

—Это сбил Ляксандрович! — заявляет кто-либо.

А Ляксандрович и не стрелял, потому что выдёргивал застрявший патрон. И такое здесь на перешейке бывает нередко. На перешейке за час-полчаса можно выпалить незаметно патронов полста. А сбитая, утка вся на вале и много, много подранков.

А уже надо бежать с озера, рассвело, работа ждать не будет, надо пронестись обратно по болоту и зверовой тропе, скинуть дома охотничьи сапоги, рюкзак, ружьё и бегом на работу.

Так что достаёшь только ту птицу, которая бита чисто и лежит рядом на воде, при условии, если есть лодка поблизости. Или просишь собрать добычу знакомых, тех кто в отпуске и не торопится домой и на работу.

Мы как-то прикидывали: в озере у перешейка дроби насыпано, наверное, тонны…

Автор: Сергей Климов.

Петро

Середина сентября. Вскакиваю ещё потемну, рано утром. На улице идёт дождик. Надо срочно одеваться, все охотничьи манатки с вечера готовы. Через пять минут я по улице уже бегу к Петру.

Сам Петро — среднего роста, постарше меня на пяток лет, склонный уже к полноте, заядлый охотник, как и я. Он живёт в самодельном домике-курятнике, прилепившимся около барака, на противопаводковой дамбе. В доме живёт семья Петра — жена и два сына, а также собака и с десяток кур.

Пётр считает себя коренным москвичом, а как же, Бирюлёвская шпана была. Во времена его юности это был дальний пригород Москвы, сейчас Бирюлево — большая Москва и метро рядом. В Бирюлеве у многодетной семьи Мишиных тоже дом-курятник, много пристроек, надстроек и людей, как муравьёв. Бывал у него там раза два, заходил, будучи в отпуске.

Петро из подмосковной шпаны, малолеткой загремел, потом вторично, строил Беломор, затем Колыма. Я не расспрашивал его сколько и за что, а тот, кто отмантулил 25-30 лет в лагерях, не особо любит глаголить на эти темы.

Освободился на прииске. Женился на зечке, ещё в лагере родила она ему, одного, а затем и второго пацана, оба здесь, в роддоме-зоне и находились. Умудрился Петро перебрался в Эльген-лагерь. Работал в мехцехе токарем, забрал пацанят, растил пока Анна дочаливала срок. Помогла амнистия, оставила начальнику, полсрока. Анна — женщина хоть и крупная, но болезненная. Зажили семьёй потихоньку.

Несмотря на тридцатилетний лагерный стаж, Петро не играл в карты, не чифирил, пил очень умеренно и редко. Почти не сквернословил. Блатарем не гляделся. Безграмотный, но жаждущий почерпнуть знания. Получив назначение механиком отделения, я протолкнул Петра на должность зав. мастерской.

Охотничьей страстью были подвержены и я и Петро. В то время для охотника главное было выклянчить, поставив пол-литру дефицитного бутылочного спирту, якуту Вензелю за пачку дымного пороха и капсюля. Ломается, куражится якут, выжрет спирт, подобреет и отвалит пачку. Значит, живём и стреляем.

У Петра и гильз латунных было с десяток только. Порох и дробь на охоту он брал с собой. Кстати, по поводу дроби — в те годы при её отсутствии мы стреляли чем придётся, вплоть до рубленной железной проволоки, которая летела из ствола со свистом. Усядется Петро на кочке, разложит припасы, стрельнёт раз, сразу заряжает свободную гильзу. Вместо пыжей — бумага из книги или газета. Рванёт выстрел, и с неба валится, как снег, хлопья бумаги.

А утки, утки в наших местах была тьма. Охотников и пару десятков в посёлке не набиралось, вот где было царство охоты.

Подбегаю к курятнику Петра — света в окнах нет, тихо. Молочу в окно, выскакивает Петро.

— Заходи — приглашает Петро.

— Видишь, что творится. Посмотри, над посёлком утка и гусь на свет кружится — отвечаю я ему, зайдя в дом.

— Слышу, вижу, сейчас я.

— Анна, где второй сапог? Анна, где портянки! — начинается переполох в курятнике. Тесно в нём для четверых.

— Собирайся, я хоть на улицу выйду, свободней будет.

Выхожу. Птица перелётная идёт со свистом низом над посёлком — табун, за табуном. Значит, в верховьях уже валит снег, а не идёт дождь. Надо бежать на озеро, а до него путь неблизкий.

До озера, по тропинке, что идёт по берегу речки Эльгенки, полтора километра по жиже, перейдя брод врезаешься в кочкарник, разбитую трону, где ухаешься по пуп. Но охота пуще неволи — несёшься по кочкарнику более километра и весь в мыле, выскакиваешь на берег озера — а дичь идёт другим берегом. Пока я думал о дороге и озере, наконец, выскочил Петро.

— Анна, где портянки? — дразню его — Пошли.

Зажигаем самодельные фонари. Фонарь — это огарок свечи, который ставится в пол-литровую стеклянную банку. Чтобы держать фонарь-светильник, к банке привязаны бечёвочки. Хоть огонёк и мал, и света от такого фонаря совсем немного, но идти с ним вполне сносно, всё лучше, чем в темноте.

Прём, чуть ли не бегом. Стаи пролетают над головой не видимые глазу, слышен только шелест перьев уток и крики гусей.

Я зарядил, как обычно, сразу за посёлком свой дробовик — «Их императорское величество». Подбегаем к броду, с воды потемну срываются утки, не видно какой породы, похоже на чирят.

Вламываемся в кочкарную разбитую тропу, по ней не разгонишься. Дождь кончился, выглянула луна, на рассвете приморозит. Запыхавшись, выходим к трём лиственницам на берег озера. Петро вскидывает ружьё и клацает пустыми патронниками. Орёт мне: «Ты, что не видишь?» Различаю над собой, параллельно берегу, в просвете туч, движущееся в выси тёмное пятно, вскидываю ружьё и нажимаю курок правого ствола. Сноп огня ослепил.

В десяти метрах от меня что-то ударилось об воду, подняв фонтан воды. Через секунду второй всплеск метров за тридцать от меня, в проточке, или рядом с ней. Подбегаю к урезу воды, рядом с осокой, в метре лежит что-то крупное. В впопыхах подгребаю стволами, берег озёра обрывистый, черпаю правым сапогом воду, но достаю огромного гуся-гуменника.

Петро исходит на «понос», кляня свою забывчивость, лается на меня. Я-то причем, даже на Севере гуси на стволы садятся нечасто. Петро зашелестел на перешеек, на самое перелётное, добычливое место. Положив в рюкзак гуся, я пошёл к месту второго всплеска, но на воде ничего не видно.

На озере, особо на перешейке, где пролетают табуны с трёх озёр, сплошная канонада. Видны вспышки от выстрелов. Если хочешь расстрелять патроны и не принести ничего, иди туда смело.

— Второго черня сбил Захар — кричит кто-то из охотников.

— Да я и не стрелял — отвечает в темноте Захар.

Вот и попробуй в темноте, да в такой суете и толчее определить, чья же добыча и чей выстрел был удачлив.

Подмораживает. По воде потянул туман, заволакивая всё вокруг. Явление очень редкое и, как правило, бывает только в безветрие.

Во всех концах озёра ахают дуплеты, лупят с лодок в тумане. Светает — все как в молоке. Вдруг из тумана низко надлетают гуси. Бью, после дуплета слышу два всплеска. И недалеко от меня орут: «Эй, на берегу! Кто гуся сбил?» Отзываюсь, оказывается это наши, мехбазовские: «Рассветёт, подъедем и отдадим тебе добычу».

Надлетает ещё табун гусей, выбиваю гуменника прямо к ногам. Самому не верится, что два гуменника добыл за утро. Туман рассеивается, мне подвозят третьего гуся. Радости взахлеб. На лодке тоже по три гуся  — вдвоём взяли. Ожидаю Петра, надо бежать на работу. Смотрю — в проточке притаился гусь, сбитый первым выстрелом ещё потемну. Добиваю подранка. В итоге — четыре гуся. За все свои колымские охоты, такая была у меня только раз.

Туман закрыл землю, ночевавшего на озёрах гусей подняли первыми выстрелами и они, не видя в тумане земли и воды, на ощупь кружили над озёрами. Почти все, кто прибежал утром или ночевал на озере, набили по два, три и более гуся.

Прибежал довольный Петро, с двумя гусями, уже забыв о своей утренней оплошности. Потопали домой. Тяжело, но своя поклажа — охотничий трофей, несёшь пыхтя, но с радостью. Много охот пробегали с Петром.

А вскоре в Бирюлево состоялся раздел. И не окрепнув, не встав на ноги, не съездив ни разу в отпуск, в 1964 году Петру с семьёй пришлось срочно ехать в Подмосковье. Полгода он ходил по чиновникам, приёмным, добивался разрешения на прописку. Вкалывал на «Фрезере». Получил трёхкомнатную квартиру, потом разменял её для сыновей.

Ко всем бедам Анна потеряла рассудок. Заскочив к нему на ночь, когда был в отпуске, стало его жалко: безумная Анна, а сыновья — те всё только для себя. В квартире — скромная обстановка, телек и посуда. Одежда и та —простенькая, бедняцкая.

Монтулил Петро на заводе тяжко, но по-честному. Попал раз на плёнку всесоюзных теленовостей — показали кадр передового работяги длиной в одну минуту. Один раз в год или в два выдавали ему путёвку в подмосковный санаторий. Довольствовался он, если было на кружку пива, после работы и забить около дома козла. Всё, больше ничего.

Переночевав у него, я промолчал, но для себя сам определил: «На хрена она, мне такая Москва нужна. Я не шикую, но и копейки не считаю, как к моя семья. Тяжеловато на Колыме, от отпуска до отпуска. Но жить и заглядывать, если копейки на кефир — такого мне не нужно».

Трудно рабочему, честному труженику жить на зарплату, даже в Москве, где всегда ставки по зарплате выше, чем на периферии, а налоги меньше. Заступники наши — цари, правительства, всегда подкармливали столицы, спасаясь этим от голодных бунтов во все времена.

Автор: Сергей Климов.

Наш корабль

Строим корабль

Построив деревянную моторную лодку и испробовав её один раз осенью мы убедились, что надо стоить надёжную металлическую моторку.

Всю зиму велись подготовительные работы — запасались тонкой листовой сталью, доставали заклёпки, делали эскизы, набросали размеры в натуральную величину.

И по теплу началось строительство. Отработаешь на работе и потом хоть до утра вкалывай — руби, режь, сверли, клепай, светло все сутки. С вечера около нас народу всякого и взрослые, и дети. Просто зеваки от нечего делать и советчики. Это народ особый, часть из них, что-то, когда-то мастерила и мастерит. А есть категория обалдуев, которые никогда ничего своими руками не сделали и сделать не могут — руки не оттуда растут. Но они всегда всё знают, как и чего и куда привинтить, а куда не надо. Толку от них мало и они назойливы и обидчивы до истошного воя-горлопанства.

Через некоторое время на стапелях вырисовывается корпус лодки. Длина 6 метров Форштевень острый, как у килевой шлюпки, далее она расползается у нас на плоскодонку, шириной около 1,3 метра, вверху 0,5 метра к корме.

Для защиты от пикирующих колымских комаров рядом с верфью дымит костерок, любители могут всегда заглотить крепкого чая глоток. Частенько стоит и ведро с пивом, пиво летом бочковое, отличного качества, его привозили в летний ларёк три раза в неделю с пищекомбината посёлка Пищевого, что в 25 километрах от нашего посёлка на берегу реки Колымы.
Работает наша верфь в любую погоду, лето колымское короткое. К середине лета наш крейсер готов — установлен «победовский» двигатель, гребной вал, бак, скамейки, щиток приборов. Всё покрашено, лодка готова к спуску на воду и в плавание.

Пригоняем трактор, с пеной — большим листом стали на тросу, затаскиваем на неё наш дредноут, везём на протоку и спускаем кормой в воду.

Первые испытания

Ясно, что в этой лодке мотор заводится от стартера. Садимся, Метла заводит мотор и как на первой лодке, рулим вниз к скале, на плёсе поворачиваемся и вверх.

За кормой бурун, как от торпедного катера, ход вдвое меньше, чем у дюралек с подвесными моторами. А мы уже видели весной, как проносились залётные охотнички с левого берега на заводской алюминиевой лодке, с воем и шиком мимо нашего посёлка. Да, опять такая же история, как и с первой лодкой. Мотор воет, сзади бурун огромадный, а хода нет. Подруливаем к своей протоке-пристани.

— Я же говорил, лодка короткая, вам надо вклепать ещё листы и поставить кольцо-диффузор на винт — гнусавит самый главный советчик, Васька Пилипенко. Ваську и послушать можно, работяга он отличный, многое умеет.

Вася Пилипенко

Флегматик Васька всю жизнь упирался на баб. Отсылал несколько лет все деньги в Сочи. Приехал в отпуск, а у неё давно живёт другой мужик. Васька из Сочей обратно вернулся в железнодорожной шинели. Затем женился на многодетной профуре, несколько лет кормил большую семью, голым ушёл со скандалом и алиментами на чужих детей. Занимаясь ночами фотографией, сошёлся с несовершеннолетней здоровой девкой-школьницей и едва не влетел за совращение. Разрешили, ввиду беременности школьницы, зарегистрировали брак. Работящему, неплохому мужику не везло в семейных делах до последней женитьбы. Ему 55 лет, ей 15,5 лет. Вася уже облысел, не вылазил из больницы, но крепился. Пошли дети и у молодой жены, зажил он спокойной, размеренной жизнью под старость.

В холостяцкие его жизненные периоды, когда работал то в мехцехе, то в бригаде с нами, от тяжёлого труда отлынивал. Надо трубы или что тяжёлое таскать, Васька найдёт срочные дела — то усиленно прокладки постылые рубит, то бензорез разберёт, то инструмент заправлять побежит в кузницу. Умёл от тяжести отвильнуть, найти подходящую работу или причину. За это мы наказывали его, зная, что у Пилипенки всегда в заначке пара бутылок в холостяцкой заначке припрятана.

— Мужики, неудобно Пилипенку обижать, раз приглашает. Пойдём, раз человек зовёт, ради уважения зайдём вечерком к нему на шкалик.

— Мужики, да у меня нет ничего — вылупит Васька от неожиданности глаза.

— Да, ладно Вася скромничать, нам много не надо. Раз пригласил, то зайдём, чего уж не сделаешь из-за уважения к хорошему человеку.

Вот и ввалимся после работы к нему в хибарку. Делать нечего, от нахалов просто так не отвяжешься. Достаёт Васька из чемодана бутылку коньяка, разливает.

Наш первый выход

Баркас испробован. Надо пробовать, претворить совет Пилипенки. Вытягиваем корабль опять на верфь, начинаем разбирать, снимать двигатель и все системы. Разрубаем лодку пополам. Вклёпываем метровый лист. Лодка становится на метр длинней. Снизу монтируем диффузор — кольцо, защищающее винт, и по теории Пилипенко он должен прибавить скорости нашей лодке.

В дальнейшем это диффузор наделал «смеху» в одном из рейсов. На быстряке мы «наделись» этим кольцом на «мертвяк», об этом подробней будет описано ниже. Что точно, то точно — кольцо спасало латунный винт от поломок на перекатах.

Лодка получилась тяжёлой и имела глубокую посадку — пять-шесть человек команды, плюс харчи, ружья, топливо — общий вес около тонны. Ну разве могла она быстро бегать и брать с ходу перекаты? Набурлачились мы с ней за два года вдосталь.

Собираемся на рыбалку в субботу, хоть и короче, но рабочий день. Пока туда-сюда — сборы, заправка. А в наш корабль надо ещё натаскать сто литров бензина, за всей этой суетой подкрадывается вечер.

Кидаемся заводить — сдох аккумулятор. Надо либо заменить его, либо прикурить от машины или трактора. Бегу в пожарный бокс, выгоняю пожарный автомобиль, подъезжаю к лодке, протягиваем провода и заводим двигатель. Возвращаю на место пожарку, бегу к лодке. Всё и все на месте. Жёны, зеваки, пацанва провожают нас на берегу. Ясно, перед отплытием, позволяем себе пропустит по чарке. Есть и такие, кому уже чарка лишняя. К примеру, Фарисей почти «готов». Сразу после того, как отваливаем, он поленом падает на дно лодки. Все в чистых робах — каждая рыбалка после трудовой недели — праздник. В лодке тоже, перед отплытием всё выдраено.

Но собранные из утиля мотор и системы ненадёжны. Почти сразу после отплытия начинаются ремонты — то насос потёк, то масло капает из движка, к тому же почти постоянные не устраняемые мелкие течи, то тут, то там, и вот уже в морду несёт масляно-водяную капель. От неё не увернешься на ограниченном корабельном пространстве.

Уже темно, Метла выдает любимую для всех моряков-рыбаков команду: «Налить по чарке!» Народу в лодке не провернутся, но быстро находятся рюкзаки с едой и пойлом. Врезали, зачавкали, закурили. Ночь, темно. Надсадно воет мотор, фара высвечивает стрежень русла — берегов почти не видно. Уже долго идём мимо плёса, давно должен быть перекат на устье Змейки, если считать по времени. За кормой огромный бурун, и никто не сомневается в том, что мы несёмся вверх по реке. Наконец, Метла рулит к берегу и почему-то очень долго не может к нему причалить, как вроде стоим на одном месте. Метла начинает дёргаться и устанавливает причину — впопыхах, при отплытии, пока всё усаживались и утрамбовывались, а может и с помощью Фарисея, по причине его состояния, скинули за борт якорь — каток от С-80, привязанный на тросе. Вот его мы тянули по дну, практически стоя на месте, почти два часа. За это время мы проплыли три километра от посёлка, когда на борт был втянут злосчастный якорь-каток, пошли заметно шустрее вверх по реке.

Ночью же, ещё по темну, пристаём к скале, излюбленному нашему и рыбы месту, на маленькой косе у скалы 16 километра. Разводим огромный костёр из наносника-плавника. Принимаем ещё по одной, и заваливаемся спать. Лодку привязывает сам Метла, не доверяя это дело никому. А то чудики упустят её вниз по течению, плохо привязав. Такое раз было, хорошо, вовремя увидели, как стало сносить лодку — догнали.

Утром, с удочками в руках и с ружьями за спиной начинаем ловить у скалы хариуса. Наловили рыбы, сварили ушицы, добрали остатки спирта, а его всегда как вроде маловато. Народ доволен — порыбачили и отдохнули на природе. Правда, все замусоленные от костра и лодочного мазута, который отмоется только по приезде, в баньке.

Погрузились и домой. Вниз лодка бежит шустро. Впереди наносник- остров из плавника, поравнялись с ним. Из-под затора выныривает и вперёд лодки несётся, делая круг над нами, взлетевший нырок, все хватаются за ружья палят по нему. До сих пор не знаю, как мы не посносили друг другу выстрелами головы. Нырок сбит — подранок, его несёт впереди лодки и заносит под коряги затора. Проскочив затор, Метла пристаёт к нему ниже. Вся ватага выпрыгивает из лодки и бежит искать подранка. Спрыгивает и Метла, скидывает тулуп на берегу. Тем временем нырок отплывает от затора и уходит по быстряку вниз, снова открывается пальба по уходящей добыче. Нырок плывет только головку высунув из воды, и наша стрельба результата не приносит. Собираемся, запрыгиваем в лодку и идём вниз по течению. Вот уже и дом, последний поворот реки и мы входим в свою проточку к пристани. Разгружаемся, привязываем лодку — мы дома. Сейчас по хатам, а потом в баньку.

— Фарисей, захвати тулуп — кричит Метла.

— А где он? В лодке нет! Да ты же его сбросил на Змейке, на галечной косе, когда палили по нырку!

Общий хохот.

— Ладно, завтра съездим за ним вечером после работы.

А ночью ударил осенний затяжной дождь и вода в реке сразу поднялась. Уплыл у Метлы тулуп, из-за охоты на нырка.

Встреча с «мертвяком» и «спасибо» Васе за советы

В другую субботу повторяется всё почти так же. Сборы отплытие, рыбалка. А после рыбалки — днём вниз по течению. Лодка несётся по быстряку с приличной скоростью.

Сильнейший удар, хорошо, что на носу лодки никто не лежал и принимать холодные ванны в реке было некому. Только Метла налетел со своего места на движок и обжёг руку о выхлопной коллектор. Сели на мертвяк. Нос задрало, корму заливает брызгами потока воды.

— Всем на нос! — кричит Метла. Лодка чуть поднимает корму. Что делать?

Сели, нанизавшись Пилипенкиным диффузором на «мертвяк». До берега 5 метров. После дождей поток на быстряке ревёт. Быстро совещаемся и озвучиваем свой план: «Фарисей! Обвязывайся верёвкой и прыгай к берегу, мы её стравим, выберешься на берег, вяжи веревку, по ней и плавающие и не плавающие будут перебираться на берег».

Выбор пал на Фарисея по его собственному, добровольному желанию. Благо всё получилось так, как задумывали. Раскачали Фарисея и бросили в сторону берега. Немного не долетев, он плюхнулся в воду и, нырнув, ухватился за прибрежные кусты, вылез на крутой берег, привязал верёвку. Перебираемся втроём по верёвке на берег, вплавь. Вода в Таскане всегда плюс 6-8 градусов и летом. Оставшийся на лодке Метла перевязывает верёвку за корму. Отрубает сколько позволяет, не очень толстый, на наше счастье, конец бултыхающегося топляка. Вчетвером тянем лодку вверх по течению и после неоднократных усилий, стягиваем лодку с ловушки.

Отдохнув, выжимаем мокрые манатки и даём волю своему воображению, что мы сделаем, вернувшись домой и отловив конструктора Пилипенку. Мы ему покажем диффузор — в натуральном виде. Уже поостыв, начинаем смеяться над своим приключением: «Вот это влетели, ни туда и не сюда. Хоть бросай это корыто посреди реки. Или гони трактор с тросом — единственный выход».

Ремонты и пожары

За два года повыпила эта лодка кровушки у каждого из нас. А сколько мы на ней попалили бензина — расход топлива, как на вертолёте. Замучились клянчить у своих шоферов. На заправке бензин для частников тогда не продавался в посёлке. Все рыбаки ездили за счёт производства и СССР.

А сколько, раз её приходилось вытаскивать, подтаскивать на ремонт к мехмастерской и обратно. То там заварим, то здесь переделываем. Надо трактор подогнать, затащить лодку с воды на пену, привезти, заварить и увезти на воду. Это сказать можно быстро — а мы целые дни и недели возились с ней.

Последний раз мы с Вовой, вдвоём зацепили пену за новый погрузчик-мехлопату, приволокли лодку к мехмастерской. Сняли двигатель и подогнули лист усиления под двигатель. Дело было в воскресенье, на мехбазе практически никого не было.

Наладили, запустили газосварку ацетиленовую. Свариваю днище, Вова подкрашивает алюминиевой пудрой снятый движок. Погода ветреная, но не холодно.

При производстве сварочных работ все меры предосторожности мной выполнены — стоят рядом два огнетушителя, ведро с песком и кусок брезента. Брезентом закрыт бензобак внутри лодки, всё вытерто — чисто. Но я допустил всего лишь одно нарушение, не отстегнул от пены новый трактор — а это стоило сделать.

Сварка закончена. Ставим двигатель, соединяем гребной вал. Подключаем проводку. Всё собрано. Мне остаётся только проварить на месте верхние кронштейны крепления двигателя и две шайбы усиления под болты крепления во дне лодки. Шустро завариваю верх. Нагибаюсь через борт с горелкой и свариваю днище.

Вова, дабы не терять время и возможности, приволок из автогаража от дружбанов (кто Вове откажет) пару вёдер бензина. Бак, под производство сварки залит почти полностью. В него может ещё войти максимум полведра. Вова машинально вставляет воронку и по запарке, начинает лить в бак бензин. Ясно, переливает. Бензин выплёскивается на дно лодки и огонь от моей горелки бьёт мне в лицо, лодка факелом горит внутри, вспыхнула и горловина бака. Из горловины бака вырывается.

Вова на горловину накидывает брезент. Я, опалённый, выпрямляюсь. Перекрываю вентили кислорода и ацетилена на горелке, отшвыриваю горелку со шлангами в сторону. Кричу Вове: «Хватаем ацетиленовый генератор!» Хватаем, прём полностью заправленный генератор с водой, весом около 120 килограмм.

— Откидывай кислородные баллоны!

Рядом стояли стоят в раме пять кислородных баллонов. Мигом отшвырнули их один за другим на десять метров в сторону.

В лодке бушует солидное пламя. Разбиваю огнетушитель — он не срабатывает, только шипит. Бросаю его в лодку. Бью второй, заливаю остатки огня в лодке. А ветер был в сторону нового трактора и огонь относило в его сторону трактора, на топливный бак. Всё это длилось секунды. В подсознании проносятся мысли: «Сгорит трактор — будут судить, посадят! И… наконец-то мы отмучились от этой стервы-лодки».

Огонь потушен. Руки, ноги дрожат. Пробуем с Вовой перенести ацетиленовый генератор и не можем — нет сил. Кислородные баллоны таскаем, как всегда, вдвоём. Bo время пожара раскидали их поодиночке, запросто.

Идём с Вовой в кузницу, открываем бутылку. Дрожащими руками держим стаканы и хлебушко.

— Вова, что-то у тебя морда снизу до носа красная, а выше резко белая. На, посмотри.

Смотрю в зеркало. Да, снизу идёт приток крови, резко разделяя лицо на две части — красную и белую полосы.

Краска обгорела и на лодке и на движке. Сгорели проводка, обгорели провода высокого напряжения и крышка трамблера. Всё это мелочь, против того, что могло быть. Хорошо, что бензобак был полон.

— Жадность фраера сгубила — говорит Вова — зачем я доливал? Не подождал, как вроде в голову втемяшило.

В другой раз сдох аккумулятор вдалеке, на Колыме. Поставили аккумулятор в горячую золу костра. Подогрели электролит, сумели завести мотор. В дополнение ко всему кто-то утопил заводную рукоятку, и пришлось заводить мотор газовым ключом, через гребной вал, предварительно задрав корму, чтобы винт не цеплял гальку и воду. Тем не менее завели и добрались до дому.

Окончание корабельной эпопеи

Наши мучения с лодкой закончились через два года после спуска её на воду. Спасибо пацанам, которые запалили траву рядом с лодкой, когда она глубокой осенью стояла на берегу. От взрыва бензобака лодку покорёжило так, что восстанавливать не было никакого смысла.

Да и уже кой у кого из приятелей появились дюралевые заводские лодки, с рульмоторами «Вихрь», которые носились по реке в несколько раз быстрее и экономней, чем наш дредноут.

Пересев на заводские лодки и рульмоторы мы потом долго вспоминали свои одиссеи на самодельных судах.

Автор: Сергей Климов.

Рандеву с хозяином тайги

Встреча на ключе

Выехал из посёлка, чтобы немного отвлечься от работы. Двенадцать километров, по таёжной дороге и я у ручья.

По большой бетонной трубе, проложенной под дорогой, бойко течёт безымянный ключик. У самой трубы — яма, образованная вешними водами. По ручью вверх с реки поднимаются средних размеров, но промысловые харьюски. Любят постоять в мелких ямах, кормятся, жируют. Выскакивая из воды, бьют хвостом комаров, оводов, бабочек.

Приехал к трубе засветло, разворачиваю свой «Паларис»-ЗАЗ передом к дому — старая таёжная привычка. Достаю складное удилище. Отключаюсь от всего, шлёпая обманкой по водной глади. Вода чистая, прозрачная. Виден молнией метнувшийся хариус к мухе, рывок за обманку, и без подсечки он сидит на крючке.

Ловлю понемногу. Рыба уже сытая и выбирает еду на выбор, привередничает, вот и поклёвки радуют меня не очень часто. Время идёт, и солнце клонится к закату.

Рыбалка меня захватывает полностью, но спиной и затылком начинаю чувствовать неладное… Что-то не так! Оглядываюсь назад. До «Запорожца» двадцать шагов. Впереди него в тридцати шагах, в мою сторону идут медведи не спеша, вразвалочку. Впереди малявка-медвежонок катиться, как клубок, за ним шествует солидная мамаша. Зачем-то дёргаю удилищё и обрываю леску, бросаю снасть и скачками несусь к машине. Кто успеет вперёд — я до машины, или медведи отрежут путь к ней? Шутить с мамашей-медведицей нет желания.

Успел вскочить в машину и поднять стёкла, запер двери на защёлки. Медведи остановились в трёх метрах спереди машины. Завожу мотор. Сигналю, ноль внимания. Медвежонок крутит головой, нюхает незнакомый запах, переступая передними лапками на месте. Решается и шажками отходит с дороги в кювет, медведица следует за ним. В пяти метрах от дороги поднялась во весь рост. Громадина! Вот это зрелище! Медвежонка за кустами в траве не видно.

Сдаю «Паларис» вплотную к трубе. Открыв дверцу, не выходя из машины, достаю рукой брошенное удилище: «Да ну вас, друзья!» Оставляю семейке на берегу всю свою добычу — с десяток пойманных рыбёшек. А теперь по газам и домой!

— Что-то, ты рано примчался с рыбалки — говорит Вера.

— Скажи спасибо, что не требую сменных портков — отвечаю я ей и рассказываю о своём приключении.

Рыбнадзор

Летние животноводческие выпаса «Судар». Место таёжное. Навес с доильными агрегатами, водонапорная цистерна, передвижная дизельэлектростанция, вагончик для охотников, вагончик для ветеринаров, ограда — загон для коров.

К командировке всё время подъезжает транспорт: автобус с доярками, молочные цистерны, фуражные, легковые машины.

В загоне 200 голов скота, дизель работает круглосуточно. Нужен свет для дойки и закачки воды.

Рядом в двух метрах от ограды протекает таёжная речка Судар. Воды на перекате будет по щиколотку. На ямах у плёсов глубина доходит до двух метров. Ловим хариуса по перекату, внахлёст. Рыбачим втроём: Петро — заядлый рыбак, его сосед-знакомец Васька, восьмиклассник, тоже заядлый рыбак и я.

Ходим по кругу, как бомбардировщики. Двое шлёпают по перекату, вниз, поддёргивая на плаву обманки. Третий, постояв у ямы с удилищем, идёт вверх переката. Так и цедим воду переката. Улов мизерный. Впереди меня шлёпает по воде Васька, подошёл к яме. Вытянул солидного хариуска. Завидно. Я мог обогнать Ваську на перекате, не позволила совесть. «Всё возможно, хариусок клюнул бы у меня» — ворошится завистливая мыслишка.

Васька бредёт левее, к крутому берегу, тоже заела охотничья страсть. Обходит яму, сколько позволяют болотные сапоги. Я подёргиваю обманку поверху воды. Стою тоже на яме, чуть наискосок. С обрыва в реку, рядом с Васькой, срывается в два прыжка медведь лет пяти, бултыхнулся, подняв фонтаны брызг. Стоя в воде по брюхо, злобно рычит. Васьки нет, нырнул, по воде расходятся круги. Медведь разворачивается. Прыжок, и он на берегу, отряхивается, веер брызг. Стоит вполоборота в мою сторону, рычит. Одним прыжком перелетает на другой берег, откуда появился. Около меня выныривает Васька. Всё как в кино, несколько кадров. Подходит Петро. Он стоял в двадцати шагах. Bсё видел: «Ну, и нахал».

Вечер, светло. В двух метрах ограда, за которой двести голов скота. В пяти метрах от ямы на галечной косе стоит «Запорожец», в нём благим голосом орёт радиоприёмник. Работает дизель, доильные аппараты звенят компрессорами, ходят люди — а этому нахалу медведю кабы что.

Он всё терпел в своём околотке-хозяйстве. Пастьбу скота, верховых, скотников-пастухов. Но чтобы рыбу вылавливали в его угодьях — не позволю!

Вот и гонял, и не нас одних. Рыбаки после рассказывали: «Расположились на peке ниже скотника. Вечером, пока все рыбачили невдалеке, пришел медведь на стоянку. Попорол рюкзаки, раскидал все пожитки, порвал оставленную одежонку. Продукты раскидал, разгрыз банки с молочной сгущёнкой и высосал. Печенье измусолил, сахарный песок рассыпал. «Навалил» дерьма на распоротые рюкзаки, в знак презрения к рыбакам.

Когда вернулись рыбаки, подобрали, что можно. Запалили костёр, хотели порыбачить утром. Не получилось. Нарочно, громко ломая сучья, медведь ходил, где-то рядом, за кустами. Злобно ворчал, ухал, фыркал, вставал по весь рост. Рыбаки — люди обычно безоружные. Выгнал их медведь».

Циркач

Поехали на моторной лодке вверх по Таскану рыбачить к скале. У скалы огромная яма, с водоворотами и быстрым течением. Настоящий рай для хариуса. Подёргали удочками вечером на обманку. Наловили ведёрко рыбы на двойную, а если повезёт, то и на тройную уху.

Двойная, тройная уха делается очень просто. В кипящую юшку (воду) опускается полный котелок рыбы. Закипела вода в котелке, побелели глаза у рыбы — значит готово. Вынимай рыбу, чтобы не переварилась. Закладывается в юшку вторая партия, затем третья сменная порции рыбы. Отваренная вынимается на досточку, или вымытое бревнышко-коряженку. Уж коряг в заторах или на косах в изобилии, половодьем наносит горы. На все костры хватит.

Добавляй специи и головку лука — и уха готова. Такую можно попробовать только у таежного костра. Свежевыловленная в ухе не чета уже полежавшей какое-то время. Даже завёрнутая в траву, полежавшая рыба теряет первоначальный вкус. А если уха из налима, да с налимьей печенкой и у костра — никакие цари и короли такое не едали.

Гурманам на заметку: если хотите, чтобы уха, сваренная дома, попахивала костром — зажгите пару ложек водки, через время плесните в уху — и запах костра обеспечен.

При костерке поужинали отличнейшей ухой, наелись от души царской рыбой. Солнце закатилось, а светло, как в пасмурную погоду — ночи нет. От сытости клонит в сон, подрёмываем.

На противоположном берегу за деревьями и кустарником раздаются звонкие удары, как по бочке. То стихнут, то опять зазвучат. Вроде как бочки кто-то латает. Надоела нам неопределённость, берёт верх закон обезьяньего любопытства.

Встаём, идём к воде, сталкиваем лодку в реку, переплываем её на вёслах. Сносит нас течением метров на сто. Пристаём, вытаскиваем лодку на гальку и идём на звук. Выглядываем из-за кустов, на поляну.

Половодьем в низину нанесло железных бочек. Среди них разгуливает медведь лет двух. Перевернёт лапами бочку, поставит стоя. Ударит лапой по днищу и слушает, наклонив голову набок…

Зинка

Медведице Зинке от роду 4 месяца. Осталась она сиротой. Шёл по телеграфной линии связист-обходчик. и в распадке кинулась на него медведица-мамаша, на своё несчастье. Обороняясь, застрелил её связист. Невдалеке на дереве сидели два медвежонка, перепуганные насмерть. Снял их с дерева связист, затолкал в рюкзак. При случае продал нам Зинку.

Поместили Зинку в железную клетку у деревянных сарайчиков. Надели собачий ошейник. На прогулку выводили на цепочке. Зинка была очень злобным зверьком. Кидалась на собак, вдвое больших её весом и ростом. Поднимала шерсть дыбом на загривке, прижав уши.

Ребятишек, к себе не подпускала, глаза становились злобными. Брошенные конфеты, печенье чавкая жевала. Но и сладкие подарки добрее её не делали. На ребятню ворчала, пофыркивала. Злобность, видимо, и зверю не идёт впрок.

Хозяин вынужден был устроить Зинку в сарайчике, посадив на цепь. Она всё так же кидалась, на всех. Печальный конец был у Зинки — однажды на цепи закрутилась и задавилась…

Мишук

Клетка пропустовала зиму, а летом в ней поселили Мишука, добытого Сашкой Метлой. Медведю было более года, так называемый пестун-няня.

Добряка, рубаха-парень —  как говорят в народе. Мишук свободно выпускался из клетки. С умильными глазёнками принимал от детворы подачки. Засовывал в пасть и со смаком чавкал.

С пацанвой играл по-медвежьи. Подпрыгнет всеми четырьмя лапами, ударит бочиной подвернувшегося пацана. Кувыркнутся оба на землю. Ребятня хохочет, а Мишук, как в цирке, выкоблучивается.

В клетке развалится после сытной еды, полуприкрыв глаза, дремлет, почмокивает губами, а сам следит и всё видит. Агрессивности не проявлял ни к кому. С собаками не задирался. Собаки тоже издали потявкают и улягутся. Злобных, зверовых собак во дворе не было.

Ненавидел только хозяина — Сашку Метлу. Санька кормит его на убой, в прямом и переносном смысле, чего греха таить, осенью застрелит Мишука, на мясо и сало. Все мы это знаем, кроме медведя. Вот, Метла, сгорбившись, побежал мимо клетки в сарайчик за напильником, Мишаня вскакивает и прижимается к левой стороне клетки. Метла идёт из сарая, Мишаня осклабившись, пытается гребануть Метлу когтями через прутья клетки — и так раз за разом.

Остальной народ, дети, зеваки, разговаривая забывают и вплотную опираются об прутья клетки. Самое большее, что сделает Мишук — лизнёт руку.

— Ну, что ты стоишь, где конфетка — сказал бы  он, если мог. Сластена страх какой. Но, Метле свою поимку не прощает, не забыл, затаил злобу навечно.

Мой последний медведь

На 8 километре дороги, на пастбище, медведь в середине сентября задрал корову. Случай из рук выходящий — в эту пору у медведя корма в избытке, покуситься на корову мог только больной или старый зверь.

Приехали на место происшествия днём. Пастухи с трассы указали место: «Вон там, за валами». Валы — это кочки, срезанные зимой бульдозерами, при мелиоративных работах — улучшении пастбища.

Оставив газончик на дороге, без оружия направились по торфяной жиже через валы, а они располагаются друг от друга в ста метрах, к задранной корове. От дороги, где медведь задрал корову, около полутора километров. Пришли, вернее пролезли по болотинам, к лежавшей корове. Медведь, как бы ни был голоден, не начнёт драть тёплое парное мясо. Лежала корова между валами, с располосованным боком и сломанной шеей.

Пастухи нам показали с дороги и лесок, откуда медведь появился и где и сейчас, видимо, днюет. До леска-островка, примерно километр. Время было к вечеру, надо ехать в посёлок, перезарядить свежим порохом пулевые патроны, собраться на засидку.

Поехали, зарядились, собрали рюкзаки. На место приехали к закату солнца, машину оставили сбоку дороги в придорожной лесополосе. Заковыляли к засидке, прошли половину пути, по болотной жиже, к этому времени солнце скрылось за горизонтом. Мы не принимали мер предосторожности — медведь засветло не пойдёт к корове, а ошиблись. Влезая на очередной вал увидели, как из леска показался крупный зверь, и направился прямиком за валом к задранной корове.

Всё, прозевали! Решили лучше не будем рисковать и вернёмся на дорогу, уедем. Завтра приедем раньше, так и поступили. С дороги, по которой хоть и нечасто, но проезжают машины, понаблюдали в бинокль, как медведь подходит к туше. Стояли пока не сгустились сумерки, потом отбыли восвояси.

Приехали на второй день раньше на час, до сумерек. Направились к приваде и… снова опоздали. Медведь на сей день также вышел раньше. Нам до привады осталось пропахать носами болотную жижу около трехсот метров. Почти ползком, по болотной грязи. Побросали рюкзаки, телогрейки (собирались сидеть ночь) и налегке приползли к валу. Хорошо,что ветерок тянул на нас. Запыхались, но зверя опередили немного.

У напарника тройник (не помню марку трофейного ружья), довольно поношенного, при подходе медведя к корове, лупанули залпом. Медведь взревел и осел на задние ноги, ревя и мотая головой. Напарник раскрыл ружьё для перезарядки и при закрытии что-то хрястнуло — сломался боёк нарезного ствола. Стрелять из дробовых стволов пулями на пятьдесят метров, по раненому зверю, бесполезное занятие.

Соскочили с вала, подбежали на пятнадцать шагов и ударили беспорядочно по медведю. Первая пуля попала в правую переднюю лапу, с рёвом зверь её закусил. Второй шлепок пришёлся медведю в грудь и только удар пули в голову, повалил потапыча ничком. Худо было бы нам, не осади первыми выстрелами медведя на зад, повредив ему позвоночник, что обездвижило его. А слышно, как чмокают пули, попадая в зверя.

Отдышавшись, проговорили: «От стыда медведь сдох, а не от нашей пальбы». Зверь оказался очень старым, с гнилыми жёлтыми зубами, плохой шкурой. Есть и фотокарточка, где лежит медведь и рядом с ним рядом пастухи и охотники. Ночью пригнали вездеход и вытянули на сухое место зверя, погрузили и увезли.

Мишкины котлеты

Надоел всем на птичнике старый медведь — собакам, людям. Придёт и  не столько съест, сколько напакостит — раскидает да разворошит. Отстрелял его по просьбе птичниц Венька, молодой поселковый врач. Сел с вечера на крышку кормокухни, дождался, когда медведь подошёл к бочкам с рыбой и с 15 метров литой пулей попал зверю в ухо. Медведь комом и осел у бочки.

Привезли в посёлок. Стали разделывать, обдирать шкуру. Подошёл Прокоп-якут: «Однако, Венька, зря ты его стрелял. Сейчас медведь ещё не нагулял жира. Этот, старый, однако, у него глисты могут быть».

Глистов при разделке не обнаружили. Но медведь нежирный. Навертели мяса, для жирности в фарш добавили свиного сала. Паровые котлеты получились хорошие.

Выходной день. Собралась на свеженину тёплая компания, разлили по стаканам, «хряпнули», потянулись за котлетами. Зная брезгливость соседа по столу, Яшка нарочно громко говорит: «Саня, правду сказал Вензель, смотри в котлете белые кусочки». Молниеносно из-за стола выскочили трое, зажав рты руками. По дороге из хаты их вывернуло. Остальные, более стойкие, захохотали, а Яшка обрёл ореол героя дня. Действительно, в котлетах, особенно если разломить, были видны кусочки провёрнутого сала…

Медведь и Протопов

В Таскан-РИКе жил якут Протопопов, оленевод. Лицо — сплошные борозды, глаза одного нет. Между дежурствами в стаде, белковал. Стрелял белку, с оленя, верхом, без собаки.

Скрал его шатун медведь «Набозень», сорвал с оленя. Протопопов успел затолкать в раскрытую пасть медведю руку по локоть. Дотянулся до пояса, выдернул нож и распорол снизу, под собой, брюхо медведя.

За какой-то миг, медведь снял скальп с головы якута, вместе с волосами содрал кожу с головы. Выдрал глаз, сломал рёбра, руку. Измочалил якута, подрал когтищами.

Но Протопопов победил, не вынул руки из пасти медведя, пока медведь не подох, с распоротым брюхом, придавив якута своей тушей…

Санитарных вертолётов ещё не было. Как он добрался из тайги до больницы в посёлке, уму непостижимо. Сила жизни.

Обычно бежишь на лыжах, белкуя — мелкашка у тебя на ремне за спиной. Видимо, и у Протопопова, также ружьё было, за спиной. Хотя остановит ли выстрел из мелкокалиберной винтовки ошалевшего от голода зверя? Это ж какое везение должно быть….

Автор: Сергей Климов.

Как я чуть вязанку чирков-клохтунков не настрелял

Осень. Через наш посёлок возвращалась полевая партия геологов. Молодые, бородатые, весёлые парни. Позади пешие утомительные маршруты по болотистой, озёрной лесотундре. С обязательным дополнением в виде навязчивого гнуса и слепня. Карабканье по каменистым осыпям сопок-гольцов. Жарой. «Сухим» законом. Всё это позади.

Они ожидали вечернего рейсового автобуса и продавали в нашем таёжном посёлке ружьё. Оно, теперь вряд ли им пригодится до следующего полевого сезона. Зиму сидеть на «камералке». Денег у геологов нет, а после трехмесячного «сухого» воздержания «вздрогнуть» жуть как хочется. Здесь, в магазинчике, завались вьетнамского «ханжина» рисовой водки — она, шестидесятиградусная, быка враз свалит. Аборигены окрестили её «Тучи над Борском».

Сарафанное радио срабатывает и в тайге. Бегу с мехбазы к продавцам. Осматриваю товар — ружьё без особых украшений, рядовое, новое, репарационное. «Зауэр» 12-го калибра — не три, а четыре кольца.

— Браток! Ты не сам набил, по четвертому кольцу?

Продавец обижается: «Хоть я и бродяга-геолог, но не шулер».

Начинается торг, в цене сговорились. Просил  2000 рублей, но согласен отдать за 1800. Это полторы мои месячных зарплаты, а мы семьёй только прилетели из пятимесячного отпуска. Верочка-жена, со смеху «закатится» от моей покупки. Она на работе. Дома денег нет, мечусь в поисках, где одолжить деньги. В сберкассе, «У Шуры», наличными только l000 рублей, остальное перехватываю по сотне-другой, у денежных людей. Сумма есть, ружьё куплено.

Счастливый, несусь домой. Ставлю его рядом, с опостылевшей, кустарно сработанной, без всяких вензелей, бельгийкой 16-го калибра. Она хоть и неплохая, но с норовом. Стволы короткие. На ложе появилась в шейке трещина, после неудачного падения. «Режет» страх, как резко. В охоты, у меня завсегда правая щека припухшая, указательный «спусковой» палец весь в кровавых «запеках». Будто, я нарочно колотил по нему молотком.

Опробовать сразу бой нового ружья не пришлось. Нет патронов. Перелёт осенний заканчивался. К тому же привычка. «Шеснадцатка», как пёрышко, новое тяжелей на полтора, а то и два килограмма. Несёшься утром с охоты галопом. Надо успеть сбросить рюкзак, ружьё, патронташ и в работу. При таком беге, по-качкарной, таёжной тропе и сухарь лишний будет в тягость. В общем, простояло новое ружьё всю зиму. Не раз чищеное, смазанное. Примеряно навскидку, обласкано руками.

В день моего приобретения, Верочка «хохотала» всего вечер. Утром как ни в чём не бывало, спросила: «Сколько и кому отдавать?» Обошлось без накачки, погасила, как обычно, долги. «Накатывались» мои расходы на неё преимущественно в материковских отпусках.

Растопыришь глаза: «Кинокамера». Хлоп и купил. К ней нужен проектор, проявочной бачек, проявочную химию, экспонометр, сотни метров, хоть и 8-ми миллиметровой пленки. Расходы на проявку. Ну, ещё много чего по мелочи — отправишь пару посылок, с разным всяким нужным «железом». Запчасти к «Поларису»-ЗАЗу, мотоциклу. Всего, понемногу, нужное.

Остальную мелочёвку Верочка сама покупает в столицах. Бегает, за месяц до отлёта, по магазинам. Перед отлётом домой покупаем шубы, польто, шапки, костюмы, тёплые сапоги. О рубахах, носках и прочем там барахле мы с дочерью не беспокоимся — не наше дело, не наша забота. Я если, что куплю, то оказывается «К верху драным…» Либо дико ненужное, либо в полразмера, не напялишь. А у Веры — «Дар Божий». Что не возьмёт — всё к месту. Вот она нас и одевает, обувает, кормит.

Зима прошла, весна. На дворе середина мая. Вокруг посёлка сугробы в полтора метра толщиной. Но на полях, что рядом с домами, появились снежницы — озерка воды с ледяным дном. Побежишь шустро за сбитой уткой, кувырк и окунулся с головой. Благо дом рядом, через дорогу в трехстах метрах, — переоделся в сухое и опять на охоту. Благодать…

В субботу, вместе с Вовой уходим на снежницу. Берём с собой полушубки и валенки. С вечера морозец пробирает, хоть на дворе и месяц май. Для сугреву с собой бутылка вьетнамского «ханжина» — настоящий «керосин». Ночью погреемся. Но, какая ночь? Только сумерки с двенадцати часов и до часу ночи. Вечером перелёта нет, утка должна «рвануть» утром. «Освежились» по паре доз. Горит костерок-«сопливка», больше дыма, чем тепла. Чурочки принесены из дома. Коротаем вечернюю и утреннюю зорьки, они соединились воедино. Ожидаем пернатых гостей и на рассвете началось…

Табуны-стаи проносятся рядом, но высоко. Сотни голов и более. Летят серенькие свиязи, шилохвость, чирки. Особо много чирка-клехтунка. Стаю слышно за километр, клокчут громко. Перелёт идёт по издавна проверенным трассам — над озёрами, рекой. Озёра ещё в снегу, нет и заберегов. Река только прорезала русло на перекатах, плёсы ещё подо льдом.

Надлетают и над нами, дуплетим. Вова «снял» пару самцов свиязи, падают к его ногам замертво. Самцы ярко оперены, не ошибёшься. С моего дуплета вертухается пропеллером подранок, через голову, как голубь-турман. Перезаряжаюсь, палю в 20 метрах, по убегающему по снежной целине подранку — раз, второй. Вова ехидничает: «Что, без дроби стреляешь, на испуг берёшь?» Молчу, вроде и «ханжина» не переусердствовали. Не захмелели, припёрли с собой по полному рюкзаку закусона, хватит на неделю. Осматриваю заводские папковые патроны. Всё в норме, свежие, не просроченные. Приобретены этой зимой, у Прокопа-пушника. Он не химичит, патроны в норме. Опять стреляю, по близко пролетающему селезню. Подранок, тянет далеко. Вова «ложит» одного, за другим, чуть не в рюкзак. У меня сплошные подранки. Добиваю двумя, тремя выстрелами с расстояния в 25-30 шагов. Из старушки-бельгийки давно бы ощипал перья напрочь.

Балдоха стоит высоко в зените. Тепло. Снег уже не держит, когда лезу за сбитой птицей, проваливаясь по пояс. Перелёт закончился. Стайки уток перелетают со снежницы в снежницу, жируют. А нам пора уходить домой, отстрелялись. Вова доволен. Я сконфужен и расстроен.

За километр от нас, около трассовской дороги, садится туча клохтуна. Сильно галдят. «Давая, сбегай» — говорит Вова. Это не жадность играет, это азарт охотника.

Сбегай… По прямой, примерно с километр по рыхлому, метровой толщины, снегу. Решаюсь. Обхожу по дороге, в обход, сколько можно. Лезу канавой. Всё равно, до снежницы будет 400 метров целины. Снежница за кустиками. Скрадаясь, влезаю в рыхлую снежную массу, как сохатый пру, выпахиваю канаву. Где перекатываясь, где бульдозером. Весь в пару, мокрый по горло, по пути сбрасываю меховушку и шапку — вернусь, заберу.

Последние метры. А вот и заветные кустики, за ними снежница и сплошной гвалт клохтунов. Сердце от натуги и охотничьего азарта чуть не выскакивает из груди — ТУК, ТУК, ТУК! Приподнимаю голову: «Мама, моя!» В 30 шагах от меня — сотни две клохтунов. Вода кипит. Ближе ко мне, на снежном ледяном бережке — сплошная галдящая масса. Затаив дыхание, прицеливаюсь. СТОП, мгновение до выстрела промелькнула мысль: «Э… Как же я их, целую кучу, вязанку понесу? Ни верёвочки, ни рюкзака… Можно снять свитер, завязать рукава и сложить».

Выстрел. Вскакиваю, бью на взлёте по этой туче. Очумело смотрю. На единственно крутящееся, падающее перо. Ни одного даже подранка. Дико взвыл, ухватил за стволы это недоразумение — «Зауэр», четыре кольца. Обо что исковеркать эту погань??? Где пенёк? Вокруг голая заснеженная долина.

От пережитого падаю в снег, глотаю его. Надо остыть и лезть обратно, по пояс в эту снежную жижу. Жалко бросать шапку и меховушку. Возвращаюсь к нашей временной базе как побитая собака. Вова молчит. Не добивает меня, он всё видел издалёка в бинокль.

Пробовали пристрелять этот поганый «Зауэр». На аптечных весах отвешивали порох, дробь — и больше, и меньше. Ничего не добились, один звук и тот нерезкий. Значит, сверловка дрянь. Или нарочно, дурь репарационную нам гнали, друзья-немцы.

С радостью продал «четыре кольца», за 1500 рублей. Нулевой «припёк» в семейном бюджете — 300 рублей.

Весну отстрелял со старушкой-бельгийкой. К осени, по случаю, приобрел «Симсон» 16 калибра, который не подводил меня при стрельбе пулями и дробью, на протяжении 30 лет.

Для сведения охотников. В те поры, на Крайнем Севере, ограничений не существовало. Птицы было тьма, «лупили» по стаям. Без ограничения, с прилёта утки, до 10 июня. Осенью, с последней субботы августа начиналась охота, по перу. До отлёта, то есть средины сентября. До снега.

За 30 лет охот скажу — дичь поредела и на Крайнем Севере. Исчез клохтун. Меньше стало гуся. Появились огромные стаи лебедя. А он препятствует размножению некоторых видов. Неограниченная добыча утки в Китае и Индии, там морянку-утку добывают настильными картечно-шрапнельными плавающими бомбами. Дистанционно взрывая их, около плавающих стаи уток.

Россия жёстко соблюдает охотничьи законы и сроки. Везде. Всегда.

Автор: Сергей Климов.

Глушак

По левому высокому берегу реки, заросшего разным кустарником и молодым лиственничным подлеском, пролегала-вилась зверовая тропа, которая заканчивалась рядом с устьем, впадением Сибита в Таскан.

Вот в этом глухом таежном медвежьем углу, спрятанная от любопытных глаз, находилась маленькая полуземлянка, полунора, вырытая в откосе крутого берега.

Весенние паводковые воды не заливали её, но подходили почти вплотную к двери, сколоченной из досок, нанесённых в заторах, на галечных косах Таскана, где можно было найти всё: доски, листы железа, бочки в изобилии, скобы в брёвнах, навесы вместе с дверями, и даже гробы, вымытые из захоронения крещённых якутов, которые жили на берегах этой реки с древних времён.

Кроме дверки в это логово-землянку, имелось крошечное стеклышко-оконце. Внутри сложена печурка из скального плиточного бутового камня. Труба из жести выведена наружу, выходит, землянка отапливалась «по-белому». У стеклышка-оконца полочка с посудой: алюминиевой кружкой, миской, ложками и черпачком, вырезанным из дерева.

Высокие нары-лежанка из досок, на столбиках. Вот и вся мебель. Кой-какие тряпки-одежины залатанные, перелатанные. Куски полувыделанных шкур сохатого, зайцев, белок. Снаружи, невдалеке от входа в землянку, сложён из такого же камня-бута комелек-кострище, с рогульками для подвешивания чугунного котелка. Рядом с землянкой, спиленная лиственница, на этом пне рубились дрова и делались разные хозподелки — затески топором, тесались колья для запруды изгороди в речке. От этого пня-верстака протоптана тропа к землянке и вниз по крутяку, к плетённой запруде: там, в «окошках», стояли морды-вентеря из лозы. Пойманная в морды рыба выпускалась в плетёный ставок и при потребности доставалась всегда свежей на еду.

Жил в этой землянке-хибарке таёжный отшельник Глушак — неопределённых лет, ссутулившийся тощий, с редкой бородкой, малого росточка, одетый в тощую заплатанную одежку, в душегрейку из шкуры. Приспособивший шкуры и на самодельную шапку, и обутку. Полностью беззубый.

Имел ли Глушак ранее семью, кем был, кем работал? Никто не знал ничего о его прежней жизни. Видимо, освободившись из лагеря, подался в тайгу, где и прожил многие годы, как-то раздобыв старый «самопал»-ружьё.

Сашка Метла привёл меня в первый раз на хижину Глушака в 1956 году. Видно было, что с хозяином они давно знакомы.

— Ну, что Глушак приходит невеста? — кричит Метла ещё на подходе к землянке, вышедшему на лай собаки, Глушаку.

— Проходит часто мимо, вместе с семьёй, веснянкой и нянькой-пестуном. Здорова-та! В дыбки встанет, метра два росту. Сама справна, гладкая и ребятёнки — оба шустрые, особенно малышка.

— Чего не женишься на ней Глушак? — кричит Метла.

— А зачем мне жена? Медведи проходят, не шкодят у меня. Запруду, ставок не ломают, меня не забижают. Живём всё лето миром.

— Ну, корми нас Глушак ухой, коли так-все хорошо — говорит Метла

— Счас, счас сбегаю в ставок за рыбой, сёдним утром запускал туда харюсов. А вы ставьте котелок, зачерпните водицы в ручье. Подкиньте хворостину в костерок.

Развязываем свои «спальные» по размерам рюкзаки, набитые продуктами на неделю. Наши жёнки всегда над нами, издеваясь, шуткуют:
«Не оголодайте в тайге, берите ещё съестных припасов!»

В рюкзаках скатерть-самобранка, консервы, крупы, вермишель, соль, специи — всё, чего давно не отведывал отшельник. Иногда, по осени приносим свежие огурцы, помидоры — угощаем Глушака.

Уха готова! Отброшена пару раз из юшки варёная рыба на досточку. Уха жирная от печени налима и самих налимов. Отваренный харьюзок со специями захватывает дух, нагоняя аппетит у нас молодых здоровяков, протопавших изрядно пешим ходом по таёжным, тропам-дорогам.

Вся еда разложена на куске брезента. Налита в чашки уха. Первому, как хозяину, Метла, по старому знакомству, наливает в кружку Глушаку мерку неразведённого спирта. Так отмеряется всем, а там каждый разводит спирт по своему усмотрению и здоровью. Или пьёт неразведённым — это личное дело каждого. Закон тайги! Вытягиваем из захмелевшего Глушака пару фраз, интересующих нас о поведении хариуса в настоящий момент. Отдохнув, собираемся к скале на яму-водоворот, на рыбалку.

Оставляем, что считаем лишним из провианта Глушаку — особо он ценит хлеб и соль. От скалы пойдем домой берегом Таскана, сплавляя лодку. Оставляем его одного, так ничего и не вытянув из отшельника о его прошлой жизни.

Промысловым охотником-таежником Глушак не был, из-за плохого состояния здоровья. Так потихоньку, по малости браконьерствовал, для того чтобы прожить, не померев с голоду.

Имел Глушак одноствольное ружьишко, перевязанное в ложе и прикладе проволокой. Видимо, без мяса зимой не сидел. Сохатого здесь было много, самое кормовое место, веточное. Ловил петлями зайцев, их здесь тоже несметное количество, ставь на тропы силки и петли и снимай зайчишек. А куропаток в этих местах — огромные табуны всю зиму. Особо «нахальны» куропатки в марте. Сидят на деревьях, как хлопья снега и не обращают внимания, проходи рядом — не взлетят.

Ягоды, грибов, стланиковых шишек за Тасканом в распадках, как в кедровых лесах. Бери, собирай, суши, морозь — вот и запасы на всю долгую колымскую зиму.

Летом сохранить продукт скоропортящийся можно в тайге всегда, используя естественные холодильники. Отверни кочку, мох и вот она — мерзлота. Клади продукт, верни торф на место и всё будет лежать в холодильнике, если зверьё не порастаскивает. И такое может быть, всем есть надо.

Иногда Глушак перебирался на бывшую лесозаготовительную лагерную командировку, через речку Таскан, на так называемый 16 км. Там сохранились срубы домишек бывшего лагпункта. Была там и разрушенная баня. Вот в неё и переселялся Глушак в самые дикие морозы, с осени подремонтировав сруб.

Для этого надо было всего-то перейти Таскан по перекату, если это в малую воду. В половодье Таскан разливается на пару километров, заливая часть долины. В это время река бушует, кругом пенятся буруны, смываются вместе с большими деревьями берега. Смываются и опять наносятся заторы из коряг, корневищ деревьев, пней, сплетённые мелкими кустами, торфом, полузанесенные галькой. В такие половодья река меняет своё русло, прорывает новое, оставляя старицы.

Сплавляться в такое время, равносильно самоубийству. Даже 20-сильные «Вихри» не осиливают течения у заторов и лодку может затянуть под коряги. Одно спасение если вскарабкаешься, как обезьяна, на затор. Сиди мокрый и жди, когда через пару дней спадёт вода. Бывало и так, что отсиживались наши рыбачки, потеряв при крушении всё — лодку, ружья, рюкзаки с едой. Вот они дрова — целый затор, жги, а чем зажечь, если спички при купании размокли и пришли в негодность?

Вот так и проживал, в таких «удобствах», в тайге отшельником Глушак, в своей хижине. Все его так звали, кто имел с ним встречи, повстречавшись случайно или как мы в тайге. Документов никаких Глушак не имел — ни паспорта, ни справки. В выборы не голосовал. И никто из избирательных деятелей к нему не добирался в таёжные дебри, в километре от тракторной лесной дороги.

От государства Глушак тожё ничего не имел. Иногда появлялся с котомкой в посёлке, отоваривался за сданную пушнину, у якута-пушника Прокопа. Набирал хлеба, соли в свою котомку из старого мешка, если удавалось добыть у знакомых доброхотов пару-тройку рублей, и исчезал опять в «свои владенья». Пушнины тоже сдавал мало, в основном шкурки зайца, за которые якут платил копейки.

Кто он, Глушак? За что и как оказался на Кольме? Когда здесь появился? Об этом никто не знал. Даже наш Сашка Метла, таёжник, охотник-браконьер, втихую исходивший вокруг тайгу, вплоть до границ Якутии. Бывавший на охоте и рыбалке на реке Ясачной в Якутии.

Умер отшельник тихо в поселковой больнице, сильно высохшим. Приплёлся своим ходом в посёлок, когда приболел. Маленький, серенький, безвозвратно никому не нужный человечек, проживший в тайге и одиночестве долгие годы,  превозмогая одиночество голод и холод.

Кто он был? На дикаря — упомраченного непохож. Молчун тайги и жизни. Похоронили его в безымянной могиле, за счёт комендатуры совхоза. Вот так-то бывает в жизни!

Автор: Сергей Климов.