Рубрика: Колымские очерки

Если этого пса можно было выставить на самый престижный форум кинологов, на предмет определения его породы, это стало бы неразрешимой задачей. Слишком много кровей смешалось в этом псе.

По своей фактуре он был крупнее овчарки, но с более широкой грудью и большими лапами ездовых собак. Великолепный чёрный окрас тела резко контрастировал с белым пятном на груди и белыми чулочками передних лап. При взгляде на него в сознании тут же возникал образ человека в смокинге и безупречно белой манишке, образ джентльмена.

По всей вероятности, Балбес воспринимал это также, и был большим чистюлей. Никто не смог похвастаться тем, что видел как пёс лёг спать или отдохнуть, не приведя в порядок свою шкуру. С первой талой водой и до речных заберегов поздней осени, по сто раз на дню, он чистил свою шкуру.

Делал он это очень оригинально. Заходил по уши в воду, затем выбирал самые густые заросли карликовой берёзки, и повизгивая от уколов острых сучков буквально продирался сквозь них. Потом снова лез в воду ополоснуться, после чего тщательно обследовал свою шкуру и если находил хоть какой-то изъян, повторял процедуру. Зима, лето, грязь, дождь, тина болот ничто не могло повлиять на внешний вид этого пса.

Он был джентльменом ни только по внешнему виду, более гордого и независимого пса я не встречал никогда за всю свою долгую таёжную жизнь.

Впервые я познакомился с ним, когда ему было уже четыре года.

В любом из отрядов геологоразведки независимо от их статуса: полевики, бурильщики, топографы всегда есть пять – восемь собак, иначе и нельзя — кругом дикая тайга. Когда вокруг много людей, собака сама выбирает для себя хозяина: спит под его балком, сопровождает на работу, охоту, рыбалку. Других людей она слушается лишь в том случае, когда хозяин после вахты выезжает на отдых. Многие пытались стать хозяином Балбеса, соблазняя его различными лакомствами, но пёс был неподкупен. Он мог с радостью пойти в тайгу с любым из 35 членов буручастка, но совершенно без причин, не слушая команд, мог развернуться и убежать на стан.

Обижать Балбеса незаслуженно, было себе дороже. Он никогда публично не выражал своей обиды, ни рычал, ни скалил зубы, просто запоминал того, кто обидел его, и мог месяцами ждать момента отомстить обидчику.

Мстил это удивительный пёс всегда одинаково. Терпеливо дожидался, когда обидчик пойдёт на рыбалку, зайдёт в реку и, позабыв обо всём, начнёт ловить хариуса. Балбес бесшумно подкрадывался сзади, прыжком клал на плечи обидчика свои лапы и оглушительно лаял прямо в ухо.

Даже матёрые таёжные зубры, разведчики, от неожиданности испуганно приседали и роняли удилище в воду, а Балбес с громким лаем, описав победный круг, убегал. Любого другого пса за такие шуточки давно бы пристрелили, но у Балбеса был целый ряд воистину удивительнейших способностей, за которые ему прощалось всё.

В восьмидесятых годах прошлого столетия вертолётов над Колымой летало больше чем стрекоз. Завоз и вывоз вахт бурильщиков и лэповцев, заброска продуктов в полевые отряды, вывоз золота с отдалённых участков, рыбинспекция, охотнадзор, санрейс и ещё множество большего и малого начальства не желающего трястись по таёжным дорогам.

Согласно технике безопасности вертолётная площадка обязана быть не ближе 150 метров от жилых строений. Выскакивать из домиков на звук каждого приближающегося вертолёта, спешить на посадочную площадку, чтобы потом, убедившись, что это не наш вертолёт, тащиться назад, занятие не из приятных.

Но уже на втором году жизни Балбеса бурильщики с изумлением заметили, что пёс непостижимым образом умеет чуять «наш» борт.

Вертолёт, снижаясь, летит точно в направлении стана, а Балбес невозмутим. Значит, это не наш борт. Но вот вдали показалась точка вертолёта, летящего на большой высоте, Балбес поднялся, с шумом втянул в себя воздух и с радостным лаем бросился к вертолётной площадке. Это — наш. Почти три года подряд, по два вертолёта в месяц, а если авария, то три — четыре борта, но пёс не ошибся ни разу.

Вообще это был какой то собачий вундеркинд. Спустя год после нашего знакомства, он, совершенно неожиданно для всех признал хозяином меня, а вскоре, когда мы остались с ним вдвоём на целых семь с половиной месяцев «охранять» технику и имущество участка до становления «зимника», я получил возможность познать все достоинства этого удивительного пса.

Более того, сегодня, я твёрдо уверен, что он признал меня хозяином не спонтанно. Каким-то образом он ещё за полгода вперёд знал, что шахтную добычу золота весной прекратят, прииск «Молодёжный», а значит и наш участок закроют, а, признав меня хозяином, Балбес тем самым подтолкнул меня к решению остаться в тайге сторожем.

Тайга — дело серьёзное, никто не вправе заставить человека приказом остаться на семь месяцев в одиночку в глухой тайге «караулить» имущество. Это сугубо добровольный выбор. Имея такого пса, как Балбес, не воспользоваться шансом, провести полугодовой отпуск в тайге за государственный счёт, было бы грешно. Я, естественно, вызвался добровольцем остаться сторожем до зимника.

Первое время ум и сообразительность Балбеса, меня просто шокировали. Оказалось, что он годами очень ловко скрывал свои привычки и достоинства.

Из всех обитателей тайги рациональнее всех собирает голубику бурый медведь. Выберет куст с самой сладкой ягодой, развернёт морду, захватит ветку в рот у самой земли. Затем резкое движение головой вверх — вжик, и вся ягода с ветки в пасти медведя. Он сжимает челюсти, языком выбирает большую часть попавших в рот листьев, выплёвывает их, а ягоду глотает. Пять минут, и на раскидистом кусте не остаётся ни одной ягодки, а медведь выбирает другой сладкий куст. Кроме медведей, так ягоду не собирает ни один зверь.

Но точно так же собирал ягоду Балбес, причём он нагло эксплуатировал меня. Представьте себе речную долину метров двести на пятьсот, всю синюю от спелой голубики. Я хожу, выбирая на вкус сладкий куст, а пёс нежится на солнышке, пристально следя за мной.

Но вот я нахожу очень сладкую ягоду, но не успеваю собрать и кружки, как с другой стороны куста бесшумно возникает Балбес. Несмотря на моё возмущение, вжик-вжик и сожрал всю сладкую ягоду. Затем отбегает далеко в сторону, но продолжает пристально следить за мной. Стоит мне начать собирать ягоду, он вновь тут как тут, и снова мгновенно обчистит весь куст.

Тогда я стал его дурить, нарочно выбирая самые кислые ягоды. Посмотрели бы вы на него, когда он в первый раз проглотил полную пасть кислящих ягод. Потом я ещё дважды подсовывал ему кислые ягоды, и Балбес решил, что у его хозяина большие проблемы со вкусом. Отныне при сборе ягод, каждый из нас выбирал себе куст сам.

На рыбалке Балбес, был воистину незаменим. Более 50% успешного лова хариуса зависит от вашего умения «читать» реку, своевременно определяя стоянки рыбы. А это неизбежные частые переходы вброд от одного берега к другому, чтобы хариус не увидел рыбака, тот постоянно по колено в воде. Рябь от обтекающей сапоги рыбака воды надёжно скрывает его.

Каким-то непостижимым образом Балбес умел чуять дно, и всегда переходил реку в самом мелком месте. Ему было совершенно безразлично: мутная или чистая в реке вода. За один переход он мог раз пять сменить направление. Одно было всегда неизменно, Балбес преодолевал реки в самом мелком, с тихим течением месте. Если он начинал переходить водный поток, то становился, глух к любой команде, только вперёд на другой берег.

Во время рыбалки для более удобного заброса мне часто приходилось заходить в реку на несколько метров. Балбес считая, что я решил перейти на тот берег, без промедления начинал свою переправу. На мои окрики он не реагировал. Выбравшись на другой берег и оглянувшись, он вдруг обнаруживал, что я и не думал переправляться. Возмущённый моим «предательством» пёс с яростным лаем начинал носиться по берегу, потом прыгал в реку и плыл ко мне. Возвращаясь, он уже никогда не искал мелких мест. Нередко он делал таких зряшных переправ по несколько раз в день. Но вот мне приглянулось местечко на том берегу и я отдаю команду:

— Балбес, ищи брод.

Но пёс выходит на берег, садиться на солнышке и всем видом даёт мне понять, что купаний в холодной воде у него сегодня было уже много, он замёрз и лезть в реку искать для меня брод больше не желает и мы начинаем наш диалог.

— Балбес, кто из нас должен искать брод?

Пес отвечая, гавкает:

— Я.

— Тогда почему ты сидишь на берегу?

Пес обижено отвечает:

— Я уже пять раз искал для тебя брод, лез в воду, но ты не переходил через реку.

— Балбес не смей врать, я тебя туда не посылал. Ты стал слишком самостоятелен и лезешь искать брод без моей команды, по своему желанию.

Пёс ложился на живот, клал голову на вытянутые лапы и начинал горестно жаловаться, как он сильно замёрз от этих купаний в поисках брода.

— Балбес, не смей притворяться, кто у нас хозяин? Я тебя спрашиваю, кто хозяин? Я? Тогда марш в реку искать брод.

Балбес тяжело вздыхал, поднимался, и, повизгивая о своей горькой собачьей доле, шёл искать брод.

Но так длилось недолго, это же был умнейший пёс. Если я отправлял Балбеса искать брод без диалогов, то он честно выводил меня на тот берег по самому мелководью, а если перед переправой мы выясняли кто из нас хозяин, подвох был неминуем.

До середины реки он вёл меня по отмелям, а потом обязательно заводил или в яму, или в места с сильным течением и скользким дном, и я неизменно летел в воду. Пока я, ругаясь, выкручивал мокрую одежду, Балбес с ликующим лаем и немыслимыми прыжками носился вокруг меня. Готов биться об заклад, пёс ни просто лаял, он высмеивал мой вопрос: «Так, кто же из нас двоих в тайге настоящий хозяин?».

Но через месяц мы решили этот вопрос раз и навсегда. Хозяином в тайге я безоговорочно признал Балбеса. Только он один решал: стоит или нет, нам переходить на другой берег реки, будем ли мы ночевать у костра или пойдём в старое заброшенное, но ещё крепкое и безопасное зимовьё.

Хотя мы были в самых дебрях тайги, я никогда не брал с собой ружья, отправляясь на рыбалку. Зачем лишняя обуза? Летом медведи сыты и дружелюбны, достаточно громкого слова или стука, чтобы медведь уступил вам дорогу. Но в тот день были перечёркнуты многие таёжные правила, выраженные словом — обычно…

Обычно летом медведи, услышав лай собак или голос человека, всегда уходят в сторону. Именно по этой причине, не имеющий оружия одинокий путник, преодолевая густые заросли тайги, подаёт голос — поёт.

Обычно медвежонок бежит по зверовой тропе впереди медведицы, а та, лишь только учует что–либо, издаёт грозный рык — предупреждение. Немедленно освободи тропу, хозяева тайги идут.

Обычно пестун, медведь последнего помёта, находится около матери только до дня рождения нового, а затем медведица его прогоняет.

В тот день всё было совершенно по-другому.

Я неплохо порыбачил, но мне захотелось проверить одно место выше по течению примерно за километр. Перед интересующим меня местом, метров пятьсот зверовая тропа шла по крутому склону, петляя как след зайца. Эти пятьсот метров свернуть с тропы было невозможно. Снизу — крутой обрыв и бешеный поток реки, сверху — крутизна, сплошь заросшая частоколом молодой поросли лиственницы.

Не успел я пройти по тропе и десяти метров, как бежавший впереди меня Балбес, яростно залаял. У каждой таёжной собаки всегда своя, особая тональность лая, по ней хозяин чётко определяет, кого или что встретила собака. С медведями до этого момента, мы ещё вплотную не встречались, хотя ярость лая насторожила меня. Такого лая от пса я ещё не слышал никогда.

Балбес буквально выталкивал меня назад. Я уже привык доверять ему и повернул назад, пёс медленно отступая и лая, прикрывал мой отход. Когда мы вышли из зарослей тропы, Балбес подскочил ко мне, вцепился зубами в полу куртки и потащил вверх по осыпи. Если я пробовал остановиться, пёс отпускал полу, рычал, вновь хватал полу и тащил вверх. Он явно стремился отвести меня как можно дальше от тропы, и именно на безопасную осыпь. Наконец мы достигли вершины. Я хотел поругать Балбеса за его неуёмное желание заставить меня забраться на такую крутую осыпь и тут появились они!

Впереди бежал медвежонок, за ним следовала огромная медведица, за ней пестун прошлого года, а замыкал шествие минимум трёхгодовалый медведь.

Это был редчайший случай, когда мать не изгоняет пестунов, и они живут одной семьёй. Они не испугались лая, не свернули с тропы, и медведица не стала издавать обычного для такого случая предостерегающего рыка. Сильные и могучие, они шли так, как и положено идти хозяевам тайги, знающими, что они сметут любую преграду.

Балбес изошёлся злобным лаем, а они, кроме медвежонка, даже не стали смотреть в нашу сторону. Прошли, будто нас и не существовало на этом свете.

Я подумал, что будь на месте Балбеса другой пёс, мы бы столкнулся с этими, идущими невзирая ни на что медведями, аккурат в конце участка, когда невозможно не свернуть и не повернуть назад. Ноги стали ватными и я сел на землю. В тот день «Балбес» заслуженно съел наше Н.З. — банку тушёнки, а я пил чай. После этого случая: куда нам идти, где мы будем ночевать, решал Балбес.

Этот пёс был великолепен во всём. Его не надо было дрессировать, с ним было легко вести «диалоги», тональностью своего лая он чётко одобрял или осуждал мой выбор. Если то, что я показывал, ему нравилось, то он усваивал это с одного раза. Уникальность этого удивительного пса была воистину безграничной. Даже совершая крайне недопустимый по собачьему статусу проступок, он умудрялся заслужить не порицание, а всеобщее восхищение.

К началу осени в закрытый посёлок «Молодёжный» вертолётом забросили бригаду монтажников. Им предстояло демонтировать всё оборудование закрытых шахт и подготовить его к вывозу, ко времени становления зимника. Отлично осознавая, какая тяжёлая и нудная работа им предстоит, они решили запастись оптимизмом от положительных эмоций и поехали на знаменитое своими рыбными запасами устье реки Мусс.

Но в тот раз, их переделанный из обычного болотохода таёжный Олимбус, вёл себя просто отвратительно: если «разувался», то обязательно в топях, если глох, то в ямах. Поэтому мы добрались до места ближе к вечеру и сразу за удочки. Уже в сумерках закончив лов, решили: вначале заготовить дров, попить чайку, перекусить, а уж потом начать варить пятерную колымскую уху.

Двое готовили чай и бутерброды, четверо пилили дрова на ночь, остальные наводили порядок в зимовье. Вдруг меня окликнули от костра, я подошел. Двое монтажников с восторгом смотрели на меня.

— Ну и пёс у тебя! Расскажи кто, не поверил бы ни за что. Мы уже с приятелем и засомневались, не поехала ли у нас крыша. Сделали всем по два бутерброда, положили их в ряд на столе. Глянь, одного не хватает, подумали, ошиблись, добавили. Прошло минут пять, что за чертовщина, опять самого крайнего бутерброда нет, а ведь ближе десяти метров, кроме нас двоих, к столу никто не приближался. Стали следить, а это твой Балбес, ну и хитрец, ну и умница. О, молчи, он на новый заход решил пойти.

Балбес лежал у костра спиной к столу, и казалось сладко спал. Но вот он приподнял голову, оглянулся, быстро переместился метра на два поближе к столу и вновь застыл в позе спящей собаки. Ещё пара таких манёвров и он уже у ножек стола. Затем он встал, повернул морду боком, и осторожно, чтобы не нарушать ряда, взял в пасть самый крайний бутерброд.

— Балбес!

Пёс застыл с бутербродом в зубах.

— Балбес, что это такое? Ты стал вором?

Пёс положил бутерброд на место и повинно опустил свою голову.

— Позор! Тебе не стыдно? Пошел вон и не смей подходить ко мне.

Балбес понуро не пошёл, а чуть ли не уполз на брюхе в кусты. Трое суток я не разговаривал с ним, и все трое суток, он, несмотря на призывы монтажников, ни разу не посмел подойти к столу.

Чем и где он питался, я не знаю, хотя в этом больше всех был виноват я сам. Ведь перед тайгой собак не кормят, а они пробежали по тайге и топям сорок километров, и сильно проголодались. Но пёс обязан был получить урок, так делать нельзя, и он его получил. В будущем, каким бы голодным он не был, он ни позволял себе ничего подобного.

В тот год зима пришла сразу и по-настоящему. Но колымские реки очень порожисты, ледостав растягивается на месяц и более, никакой рыбалки. Белку бить было ещё рано, с куропатками не хотелось возиться, у нас было более десятка трёхлитровых банок с тушённой и залитой жиром гусятиной, дров мы заготовили с избытком. Оставалось: есть, спать и скучать. И мы с Балбесом сильно захандрили, что же нам теперь делать? От хандры нас спасли монтажники.

Настоящий российский мужик, любую работу всегда начинает с самой тяжёлой и трудоёмкой её части, а лёгкую оставляет напоследок. Вот и монтажники решили в первую очередь подготовить к зимнику оборудование самых далёких и старых полигонов и шахт. Каждый день они дважды проезжали через наш стан. На обратном пути они всегда останавливались у нас, попить чайку и послушать мой диалог с Балбесом.

Конечно, это нельзя было сравнить с цирком. Но для мужиков проработавших двенадцать часов на морозе, тёплый домик, обжигающий крепкий чай, и наш диалог служили отличной разрядкой тяжёлого трудового дня. Когда монтажники, разобрав кружки с чаем, занимали свои зрительские места, я подавал команду:

— Балбес, ко мне!

Пес подходил и садился напротив меня.

— Ну что, Балбес, как тебе наше таёжное житьё-бытиё?

Пес вздыхал, клал свою голову на моё колено и печально прикрывал свои глаза.

— Балбес, а тебе не кажется, что у нас с тобой просто собачья жизнь?

Пёс прижимал уши, жалобно подтверждая мои слова, лаял.

— Нет, ты только подумай, как мы с тобой живём: вместо хлеба у нас лепёшки, вместо косточек, гусятина. Тебе не кажется, что мы скоро взвоем от такой жизни?

Пёс вытягивал морду вверх, и в подтверждении правильности моих слов, начинал жалобно выть.

Я продолжал: нет того, нет другого. Балбес с каждым новым моим доводом выл всё громче и жалобней. Наконец, он каким-то непостижимым образом, начинал на крохотные паузы прерывать свой вой, звук становился дребезжащим. Казалось огромная собака, просто захлёбывается в горьких безутешных рыданиях от своей тяжёлой собачьей доли.

— Балбес и ты долго ещё сумеешь это терпеть?

Нет, больше терпеть подобное, пёс уже не мог. Падал на бок, закрывал глаза, вытягивал ноги и широко раскрывал свою пасть, отчего язык вываливался на пол. Полное впечатление сдохшего от голода пса.

— Балбес, ты умираешь от такой собачьей жизни? Погоди, посмотри на эти лица. Они ежедневно едят настоящее мясо, но для тебя они не привозят и косточки. Ты их уважаешь?

Пёс поднимался, внимательно осматривал всех монтажников, презрительно лаял и вновь ложился в позе дохлого пса. Но уже, словно подчёркивая своё презрение, повернув свой зад в сторону монтажников. Те не выдерживали.

— Да привезли мы для него костей.

Пёс словно этого и не слышал, он ждал моей команды.

— Балбес, ты слышишь, они хотят дать тебе взятку. Тебе необходимо срочно произвести таможней досмотр. Ищи, что найдёшь, всё твоё.

Я уже упоминал о том, что это был очень крупный пёс, поэтому первого монтажника сразу же сбивал с ног и, хотя отлично чуял, что пакет с костями где-то у самых крайних монтажников, охотно принимал правила игры.

Поочерёдно совал свой нос во все карманы, за пазуху, бросал одного и начинал более тщательно обнюхивать тех, которых он уже осмотрел ранее. Куча мала, смех, ругань, звонкий победный лай. И вот в зубах Балбеса заветный пакет с косточками. Теперь жить стало интереснее, ежедневно мы с Балбесом добавляли в наш диалог, что-то новое и через пару недель это уже было 15 минутное собачье шоу.

Наконец мороз сковал топи болот и по зимнику приехали наши. Для меня они привезли две новости: хорошую и плохую. Хорошая это то, что меня направляли на курсы бульдозеристов. Плохая — я должен был выезжать завтра.

Я вышел из балка, не произнёс ни единого слова, а Балбес уже знал всё. Он подошёл ко мне, прижал уши, сунул морду под полу куртки, воткнул свой нос в моё тело, и тихо-тихо по щенячьи заскулил. Утром я отвёл его в пустой балок, и подпёр колом дверь. Но, только загрузив в кузов автомобиля свои вещи, я взялся за ручку кабины, раздался звон разбиваемых стёкол и, высадив двойную раму, Балбес бросился ко мне.

— Всё! Я никуда не еду! — ликующе закричал я, и мы стали барахтаться с ним в снегу. Какие курсы? Зачем мне этот бульдозер, если у меня есть такой прекрасный пес, как мой верный Балбес?

Старый, мудрый начальник отряда минут десять молча взирал на нашу возню, потом сказал:

— Хватит щенячьих нежностей, пошли в балок, и поговорим как мужики. Ну и сколько лет ты настроен, не выезжать из тайги? Балбес — умнейший пес, но он родился и вырос в тайге, и он не сможет жить в посёлке. Хотя у тебя отдельная комната, комендант просто не пустит пса в общежитие. Балбес ляжет у крыльца и, охраняя тебя, никого не пропустит в здание. Кто-то обязательно позвонит в милицию, те приедут, и без лишних вопросов пристрелят его. Пора приучать пса к тому, что периодически тебе необходимо оставлять его на участке одного — это раз. Второе — ты отлично знаешь, что получить специальность бульдозериста в геологоразведке очень трудно: разнарядка не более двух мест, один раз в два года. Но самое главное — бульдозерист эта самая престижная специальность всего северо–востока, если ты откажешься от курсов, люди просто тебя не поймут.

Подумав, сделали так: забили досками окно в бане, бросили туда кучу костей, снега вместо воды, мою старую телогрейку, чтобы Балбес мог чуять мой запах и решили, трое суток после моего отъезда, пса выпускать не будут. Заходить в баню, пёс отказался и лёг на снег. С трудом я втащил его в предбанник, поцеловал в морду, приказал: «Сидеть»; и выскочил вон. Я ещё подпирал колом дверь, а Балбес начал жалобно выть. Он, в отличие от меня, уже чувствовал, что расстаёмся навсегда.

Спустя месяц меня вызвала дежурная по учебному комбинату.

— Давай на выход к тебе целая делегация в гости пожаловала.

Сердце ёкнуло — Балбес… В холле толпились пять человек: начальник участка и ещё четверо моих товарищей. Глядя на их сумрачные лица, я чётко осознал, случилось нечто непоправимое. Поэтому спросил прямо в лоб:

— Балбес жив?

Все разом опустили свои головы, что-то бессвязно начали лепетать. С трудом, проглотив стоящий в горле ком, я обратился к начальнику отряда: «Давай Владимирович, говори!».

Тот горестно вздохнул, и начал свой рассказ. Балбеса, как и договаривались, выпустили через трое суток. Он сразу бросился обнюхивать всё, что было на стане, моего запаха не было нигде. Тогда расширяя с каждым разом метров на сто размах своих поисков, он сделал не менее десятка кругов вокруг. Вернувшись на стан, вторично, но более тщательно, обнюхал все балки, вышел на дорогу и убежал. Не было его десять дней. Вернулся он не один, Балбес привёл роковую для него чёрную сучку.

Таёжные собаки с детства на отлично усваивают истину. Лучше плохо ехать, чем долго и трудно бежать по тайге. Если переезд большой и им отдают команду: «машина», они без колебаний моментально прыгают в кабину. Новая подруга Балбеса к такой команде приучена не была, и садиться в кабину упорно не желала, а тут, у неё ещё началась течка. Переезд предстоял большой, порядка 200 километров, ни одна собака столько пробежать за автомашиной не в силах. Балбес без своей новой подруги, садиться в кабину тоже не хотел.

Подошёл последний день переезда, на одну автоплощадку затолкнули последний жилой балок, на другую заехал бульдозер. Целый час пытались подманить чёрную сучку, но она всё время убегала, а вместе с нею и Балбес. Время шло, решили выезжать. До самой Речной, почти 50 километров, дорога идёт по зимнику. Среди кочек сильно не разгонишься, площадки будут идти медленно, и собаки будут успевать бежать за ними, а перед самым посёлком, выезжая на хорошую дорогу, машины остановятся. Не привыкшая к таким расстояниям чёрная сучка не только сильно устанет, но и проголодается и тогда её будет легко, подманив, поймать.

Но мы совершенно позабыли о двух вещах, точнее, даже трёх. О том, что подруга Балбеса загуляла, что во всех таёжных посёлках собаки встречают все подъезжающие машины ещё за километр от жилья, и что более двух третьих жителей посёлка уехали, а собаки все остались и теперь они живут все вместе по законам волчьей стаи. Едва машины остановились, прямо перед их капотами, в свете ярких фар разыгралась кровавая драма.

Поселковые кобели тут же взяли в кольцо чёрную сучку, но Балбес не желал делить её не с кем. В собачьих свадьбах псы превращаются в лютых зверей, не замечая боли ран, увечий бьются до последнего вздоха. В мгновения Балбес выдрал кадыки у двух самых крупных кобелей, несколько крепко порвал. Вне всяких сомнений, ему было по силам разогнать по кустам всю эту свору, слишком сильно он превосходил по размерам, а значит и силе, любую из поселковых собак. Если бы среди них не было якутских лаек с их подлым и неизбежно смертельным приёмом. Я не успел всего лишь на одно, ничтожное мгновение. Успел схватить ружьё, зарядить стволы волчьей картечью, выскочить из кабины, но лайки уже выпотрошили Балбеса. Ты же сам знаешь, как они это умеют делать за считаные секунды.

Это я знал хорошо и как многие из таёжников, отдавая дань уважения просто фантастическим особенностям якутских лаек, не очень уважал их за эту подлость.

Ни один кобель никогда не тронет сучку, которая, подбежав к нему, падает на спину под его ноги. Но лишь стоит кобелю войти в жёсткий клинч с соперником, когда его лапы подняты вверх, а живот совершенно открыт, лежащая под его ногами якутская лайка стремительно атакует и непросто кусает. Она впивается в самое нежное место, у манишки, и одним рывком буквально вскрывает весь живот пса. Если лаек несколько, то другие выдирают все внутренности. Пёс ещё стоит на задних лапах, грызёт своего соперника, но он уже труп. Спасти собаку, если её «вскрыли» якутские лайки, не удалось никому.

Владимирович продолжил свой рассказ.

— Тут одновременно со мной и тоже с ружьём, со второй площадки Юрок–бульдозерист выскочил, а лайки последние кишки Балбеса выдирают. Ну, мы, почитай в упор, и дали прощальным залпом картечью из четырёх стволов. Почти всех и уложили рядышком с Балбесом. Пока в посёлке не успели всполошиться, кто это ночью дуплетом бьёт, мы по машинам, да по газам. Теперь весь район гудит, кто и зачем порешил почти всех псов закрытого посёлка? А Балбеса мы увезли и похоронили в тайге.

Ладно, может это и не по божьи поминать пса, но сегодня девять дней и мы с собой принесли. Давай отойдем в уголок, и пусть возьмём грех на душу, но помянем Балбеса по-людски.

Такие псы ни раньше одного раза в сто лет рождаются. Жил гордо, честно, красиво, как истинный джентльмен. И умер с высочайшим собачьим достоинством, защищая честь своей дамы.

Автор: Юрий Маленко.

То, что Великий Могучий Русский язык превосходит все иные языки планеты Земля, не нуждается в каких бы то ни было научных доказательствах. Это вне всяких сомнений. Достаточно всего одного простого примера.

Как во всём мире говорят о человеке, ушедшем в мир иной? Умер, скончался, скучно и шаблонно. А почему? От нищеты языка!

Совсем иное дело Могучий русский язык, его возможности безграничны и необъятны. Он точно укажет, кто именно умер, у него для каждого найдётся ёмкое определение, кем был в бренном мире усопший, каким образом ушёл в мир иной — Богу душу отдал, почил в бозе, преставился, окочурился, в ящик сыграл, концы отдал, кондрашка хватила, жаба заела…

Если язык могуч и необъятен, то и применения его необъятные. Во всём мире сущность человека чаще всего определяют его профессия или должность. А в России, надо же куда-то словарный запас девать, за каждым человеком неизменно стоят определяющие его сущность кличка или прозвище. Не можно на Руси человеку без прозвища, никак не можно. Если нет прозвища, то это уже и не человек, а так — оболочка пустоты. Ибо нет под этой оболочкой совершенно ничего: ни плохого, ни хорошего, ни доброго, ни злого.

Нос — был воплощением всего сразу. Нос — уникум! В этом слове, прозвище, в едином монолите слилось всё: облик, профессия, призвание, восхищение одних и страх расплаты других. Нос был гордостью, надеждой и опорой для одной из ведущих отраслей Центральной Колымы и демоном зла, исчадием всех мыслимых проклятий, для другой отрасли. Первые боготворили Нос, вторые от всего сердца желали ему переломать свои шустрые ноги и до самой пенсии пролечиться в больнице.

Обычно (вот вам ещё одно доказательство могущества русского языка), в народе большой нос называют рубильником или шнобелем.

Для Носа это определение не годилось, ибо это был действительно Нос. С какого бы боку вы на него не посмотрели, вы бы не увидели ни глаз, ни ушей, ни губ. Вы чётко видели лишь одно — огромный, сопоставимый с гигантским клювом, нос.

Но всеколымскую славу Носу, принёс не его уникально неповторимый облик, а то, что он ёмко соответствовал его профессиональному статусу. Точно и тонко вынюхивать всё тайное, скрытое, засыпанное, заваленное, утрамбованное, утерянное по злому умыслу или разгильдяйству.

Нос был старшим контрольным промывальщиком Ягодинской геологоразведочной экспедиции. Должность в разведке драгметаллов довольно значительная, уважаемая и очень редкая. Один — на всю комплексную экспедицию.

Уже одно это подразумевало почтительное отношение окружающих к контрольному промывальщику. А его все: коллеги по работе, знакомые, начальство звали просто Нос, и он на это никогда не обижался. А ведь он мог, всего одним словом или намёком, заставить затрепетать в страхе самое высокое начальство.

Золото — это валюта. Валюта — это КГБ. А КГБ, в реалиях СССР, это неподсудная никому структура, осуществляющая контроль над самим государством. От людей, которые пусть и понаслышке сотрудничали с комитетом, на Колыме шарахались как от огня, их боялись все и вся.

Нос не сотрудничал, он просто работал на комитет. Что именно он там делал не знал никто, но, вне всяких сомнений, фигурой он там был не последнего десятка. За Носом комитет, в зависимости от того, где он находился, мог прислать машину, вездеход, вертолёт. Нос, никому и ничего не объясняя, словно он собрался в магазин за хлебом, говорил: «Я в комитет», и улетал на неопределённое время.

Но за десятилетия работы в экспедиции, он ни единого раза не позволил себе воспользоваться в своих целях тем, что он работает на комитет. Носа знали все, но по-настоящему его не знал никто. Небольшого роста, худощавый, но крепко сбитый, немногословный, с загадочной полуулыбкой, он просто делал свою работу. Именно его работа принесла ему славу Носа, от нюха которого золото невозможно спрятать или скрыть. Этот человек обладал уникальным даром чуять микроскопические частицы золота.

Максимальный объём грунта, идущего на промывку пробы, при диаметре скважины в 210 миллиметров, 0,5 метра. Поэтому вес золота в пробе исчисляется в миллиграммах, где ничтожная кроха, в 10–15 миллиграммов имеет архиважное государственное значение. От неё зависит, будет или нет, признан данный контур месторождением, имеющим промышленное значение. Малейшая небрежность при бурении, или промывке и богатое месторождение попадёт в реестр малоперспективных. Чтобы подобное не произошло, в каждой экспедиции есть недремлющее око надзора. Лучший из самых лучших — старший контрольный промывальщик.

Главным достоинством геологоразведки драгметаллов было то, что здесь в отличие от множества иных отраслей, обезлички трудов всех и каждого не могло быть даже теоретически. В каждой из пробурённых скважин торчала штага с номером, а в каждом отвале промытой пробы сторожок, деревянная бирка с номером скважины. Эти данные, вместе с фамилиями, вносились в полевые дневники, имеющие неограниченный срок сохранности. Даже спустя десятилетия, контрольный промывальщик, перемыв слив у скважины или отвал пробы, безапелляционно скажет, был или нет снос золота при промывке или в процессе бурения и кто конкретно повинен в этом: бурильщик или промывальщик.

Не было ни единого случая, чтобы Нос, проводя контрольную промывку, не обнаружил, пусть и допустимый, но всё равно снесённый металл. А ведь он контролировал работу промывальщиков-асов, иных на разведке золотых месторождений не держали.

Ещё более поразительным было то, как он определял те отвалы отмытых проб, которые собирался подвергнуть контрольной промывке.

Поисковая линия, пересекающая весь водосброс речной долины, могла быть длиной более километра. Скважины на поисковых линиях бурят через каждые двадцать метров. По золотосодержащему контуру, через каждые десять метров. На одной буровой линии могло быть более ста скважин. Прилетев на участок (а их в экспедиции было двенадцать), Нос в сопровождении старшего геолога и промывальщиков мог пройти, не задерживаясь, мимо отмытых проб десятка и более скважин. Затем, резко остановившись, сказать: «Будем перемывать этот, и вон тот». Мыл и сопровождавшие его представители участка ясно видели на дне его лотка крупицы золота — снос. Затем Нос буквально внюхивался своим огромным носом в воздух над буровой линией и говорил: «А следующие вон тот, и тот». Мыл и снова обнаруживал снос.

При таком недремлющем оке контрольного надзора, как Нос, работа бурильщиков и промывальщиков в Ягодинской экспедиции была на самом профессиональном высшем уровне, что и позволило ей стать головным предприятием всей Мингеологии в разведке драгметаллов. Но всеколымскую славу Носу, да такую, что его знали не только в Мингеологии, но и в ряде других министерств, Носу принесло иное.

Между Мингеологией и Министерством добычи драгметаллов существовало два вида расчётов: простой и окончательный. Но прежде чем говорить об этом, необходимо озвучить одно важное обстоятельство.

Ещё в тридцатых годах прошлого столетия Билибин «запер» устья всех рек и ручьёв притока левого берега центральной части реки Колыма, то есть, путём пробивки линии шурфов поперёк речной долины в устье, чётко определил есть в данном водосбросе золото или нет.

Долина могла быть длиной десять километров или все триста, но благодаря Билибину было точно известно, есть ли там золото или это пустышка. Но… «запереть» все речные долины левого берега Колымы Билибин то запер, а вот определять, какое в каждой из «запертых» долин золото (ведь могло быть, что долина в сотню километров вся золотая, а взять его невозможно, золото подвесное или плавающее) — это в задачи экспедиции не входило.

Богатое месторождение могло быть всего в сотни метров от «запорной» линии, а могло и за двести километров, где-нибудь в предгорьях. Поэтому все «запертые» долины, начиная от устья, необходимо было доразведовать. Именно этим и занималась геологоразведка.

Каждый из шести ГОКов Колымы имел свой, чётко определённый земляной надел и каждый сам делал заявку на предмет обнаружения месторождений в границах своего надела. Найдут геологоразведчики золото или не найдут, значения не имело.

Свою работу разведка сделала, поэтому стоимость проведения разведочных работ ГОК оплачивал сразу и безоговорочно. Это был простой вид расчётов.

…А вот когда разведка найдёт и оконтурит месторождение, и речь пойдёт о миллионах, будет произведён сложный расчёт, при котором роль Носа будет иметь решающее значение. Вердикт, выносимый в результате работы ревизионной комиссии, был окончательным и не мог быть обжалован даже советом министров.

Согласно закону ревизионная комиссия имела право выносить своё решение только один раз, и прямо на месте ревизии.

Земляной надел принадлежал ГОКу, разведку, прокладку дорог и прочие расходы тоже оплатил ГОК, а вот обнаруженное на землях этого надела месторождение золота — это уже собственность геологоразведочной экспедиции, и горняки обязаны были «выкупать» его.

Существуют научно обоснованные единые для всей страны формулы подсчётов минимального содержания металла в месторождении, коэффициенты сноса при промывке и прочие погрешности. И хотя речь идёт о площадях в десятки квадратных километров и вскрышки до тридцати метров, вес металла определяется довольно точно, плюс-минус несколько килограммов.

Но наука предполагает, а Колыма располагает. Это не материк, здесь даже в двух соседних скважинах никогда не бывает одинакового грунта. Нередки были случаи, когда вес добытого золота чуть ли не в два раза превышал расчётный вес. Добыча в десять-двадцать процентов выше расчётной, была обычной производственной практикой. В таких случаях ГОК молча оплачивал расчётный вес, и весь сказ. Прибылью за добытое сверх расчётной отметки золото, ГОКи с геологоразведкой не делились никогда.

Но если, даже при совершенно явно видимом просчёте горняков, вес добытого металла не дотягивал до расчётного, ГОК поднимал вой. Мол, геологоразведка, сфальсифицировав вес металла в пробах, явно завысила расчётный вес месторождения, и подавали на геологоразведку в суд, на предмет возврата ГОКу стоимости «неотхода» — разницы в весе расчётного, и реально добытого, золота. Так как «неотход» мог исчисляться десятками килограммов, и это было золото, речь шла о суммах с множеством нулей. Вот тогда между истцом и ответчиком вставал Нос.

Существовал единый закон о рассмотрении в суде дел о «неотходе». Так как решить этот вопрос полюбовно было просто невозможно, ГОК утверждал, что разведка умышленно завысила расчётный вес золота в месторождении, а геологи, что горняки бездарно снесли часть золота при промывке. Окончательную точку ставила ревизионная комиссия мест промывки добычи золота. Ведь помимо формул о подсчёте веса металла месторождения, были и иные единые формулы сноса золота при промывке. Причём, для каждого звена всей цепочки технологического процесса промывки была своя формула и свой подсчёт. В комиссию входили представители истца ответчика и независимые эксперты, назначаемые судом. Согласно закону, комиссия проводила ревизию мест добычи один раз, её решение было окончательным, и обжалованию не подлежало.

… Когда речь идёт о суммах со множеством нулей, а итоговое решение комиссии способно поставить жирный крест на любой блистательной карьере, критерии чести и порядочности превращаются в пустой звук.

Прежде чем подавать иск на «неотход», ГОК тщательно зачищал все места возможного сноса золота. Землю вокруг промприборов, хвосты и шлейфы отмытых песков, места стыков подачи пульпы, щётку (выход скалистых пород днища отмытого полигона). При этом место каждой зачистки обязательно проверяли гоковские промывальщики. Только убедившись в том, что всё чисто, снос в пределах допустимых норм, подавали иск на «неотход».

…Тогда и начиналась трагикомедия, над которой потешалась вся Центральная Колыма. Экспедиции один за другим, было предъявлено сразу несколько исков на «неотход». Даже люди очень далёкие от добычи золота, с удовольствием слушали и пересказывали друг другу содержание очередного акта трагикомедии: «Контрольная промывка недремлющего ока Носа».

Как не старались ГОКи зачистить все возможные места сноса металла при промывке, контрольные промывки Носа давали такие результаты, что все разговоры о «неотходе» были просто неуместны. Надо было прямо на месте промывок арестовывать всё руководство данного полигона и без суда и следствия отправлять в лагеря лет на двадцать.

Разгильдяйство было не просто вопиющее, оно было преступным. Согласно данным промывок контрольных проб и формулам подсчёта, неизменно выходило, что геологи не увеличили, а, наоборот, уменьшили не менее чем на 20%, вес золота каждого из «проданных» месторождений. А это уже не десятки килограммов «неотхода», это сотни килограммов потерь. И куда же эти сотни килограммов золота подевались?

Надеялись хапнуть жирный кусок у геологов, списать на них все свои огрехи, а получили головную боль множества комиссий органов надзора. Теперь крутись доказывай, что не было и не могло быть столько золота в этом месторождении. Не было!!! А есть просто мистическая способность Носа найти требуемое ему количество золота где угодно, и в чём угодно. Если надо — Нос всегда найдёт!

… После первых сокрушительных поражений руководство ГОКов решило использовать испытанный приём — подкуп и запугивание. Но комитет среагировал молниеносно: «В ваши судебные дрязги между геологами и горняками, комитет вклиниваться не намерен. Но нервировать или оказывать давление на человека, который оказывает неоценимые услуги комитету, мы не позволим и Москве».

Потом началась такая комедия, что вся Колыма захлебнулась в приступах смеха.

Первое, что решило руководство ГОКов, это то, что геологоразведчики, эти лесные бродяги, незаметно проникают на конфликтные полигоны и сами подкидывают золото в заранее оговорённые с Носом места. Вокруг полигонов, подлежащих контрольным промывкам, стали выставлять круглосуточную охрану. Не помогло…

Тогда пришли к выводу, что Нос сам подкидывает золото при промывках. На потеху всей Колымы в начале Носа обязали показывать содержимое его карманов, снять часы и закатать рукава. Но и это не помогло. Затем Носа обязали снимать куртку, затем и рубаху. Дошло до того, что он мыл пробы в одних трусах, лотком горняков. И они, а не сам Нос, брали пробы в тех местах, на которые указывал он.

Нос ничем не выражал своего недовольства беспределом горняков, но раз за разом вес намытого им золота был всё весомее и весомее.

Наконец, в своих подозрениях фальсификации контрольных промывок Носом, руководство ГОКа дошло до абсурда. Оно не просто обидело, а глубоко оскорбило контрольного промывальщика. А вот этого им делать, не следовало.

В праведном гневе, Нос смял в лепёшку всю несостоятельность обвинений горняков, яростно жёстко и безапелляционно, он доказал, что первоисточником ежегодных гигантских потерь в добыче золота, является… Москва.

…На этот раз «неотход» был таким большим, а суммы такими огромными, что на ревизию прилетели представители обоих конфликтующих министерств из Москвы.

Носу было предложено в ультимативной форме раздеться догола и полностью переодеться в проверенную одежду. Нос ядовито усмехнулся, но выполнил требование. Но уже следующее требование представителей горняков, привело невозмутимого Носа в дикую ярость. В комнату вошёл врач, и Носу сказали:

— Это дантист, и сейчас он осмотрит полость вашего рта. Ибо единственным местом, где вы, после полной замены вашей одежды, ещё можете спрятать капсулу с золотом, а затем незаметно выплюнуть её, является ваш рот.

Нос побледнел от такого оскорбления, ноздри его огромного носа затрепетали, и он зловеще произнёс:

— Не кажется ли вам, что вы заигрались? Всему есть предел, я могу…

Но ему не дали договорить: «Или ты даёшь осмотреть свой рот, и тогда ты сам, будешь делать контрольные промывки. Или ты не даёшь врачу проверить, что у тебя есть во рту, но тогда, промывки будут делать уже промывальщики ГОКа».

Нос глубоко вздохнул и, на мгновение замер, принимая решение.

— Хорошо, ради истины я стерплю любое ваше унижение. Но позвольте и мне сполна воспользоваться своими правами ответчика.

Согласно букве закона о порядке проведения ревизии, ответчик вправе требовать предоставления ему любого количества, любой техники, которые, как он считает, могут способствовать выявлению истины. Поэтому я прошу срочно, направить на полигон два тяжёлых импортных бульдозера. Пока бульдозеры не прибудут на полигон, контрольная промывка производиться не будет.

Представитель горняков из Москвы весело рассмеялся:

— Каков наглец! Ты, мужик, не забылся, кто ты есть? Может тебе ещё и шагающий экскаватор, подогнать?

Представители ГОКа дружно поддержали высокое московское начальство громким, язвительным, смехом.

Но Нос в один миг прервал их веселье. В первый и последний раз, он использовал то обстоятельство, что он работает на комитет.

— Если бульдозеров не будет, то уже через несколько часов на стол начальника областного КГБ ляжет рапорт о том, что в результате преступного сговора представителей Москвы и ГОКа, была сорвана ревизия полигона, имеющая огромное государственное значение. А именно, невозможность выявления истиной причины «неотхода», а значит и значительных недопоставок золота в государственный золотой фонд СССР.

Нос знал, как сбить спесь со столичных снобов. Слова КГБ, государство, золотой фонд заставили представителей истца внимать молча каждому слову и деянию контрольного промывальщика.

…На полигоне Нос вообще больше не обращался к представителям истца. Все его слова, были обращены к независимым экспертам. Он потребовал, чтобы все его комментарии были занесены в протокол ревизии.

— Сейчас вы все сами убедитесь в преднамеренной преступной деятельности руководства ГОКа и администрации области. Вопреки здравому смыслу и технологическому процессу, но зато ради победного рапорта в Москву, промывочный сезон на Колыме начинается с первого мая, когда вода ещё ледяная, а пески скованы в монолит вечной мерзлоты. Но руководство, желая заслужить похвалу Москвы первой добычей золота сезона, гонит кубаж, и не успевшие ещё оттаять глыбы мерзлоты с золотом, летят в отвалы галей. (Гали — булыжники, не проходящие в ячею приемного бункера, часто весом за сто и более килограммов. Их легко и быстро, выбивают струёй пушки монитора в галевые отвалы).

Нос продолжал свой обличительный монолог.

— За лето глыбы мерзлоты оттают и, всё снесённое в гали, золото соскользнёт по гладким обмытым бокам булыжников на самое дно отвала, как в кубышку. Вот почему я потребовал два тяжёлых бульдозера. Пока один из них очистит днище отвала галей в месте, где первого мая начался промывочный сезон, второй очистит место от галей окончания сезона. Это очень важно для выводов комиссии.

Ведь и в конце сезона, и тоже ради рапорта в Москву, руководство ГОКа гнало кубаж отмытых песков, совершенно не заботясь о качестве промывки. В своей погоне за масштабностью проведённых работ Москва дошла до полного абсурда. Именно она повинна в том, что каждый сезон часть приисков имеет хронический «неотход». Ведь это Москва придумала положение, при котором, если ГОК грамотно проведёт сезон и возьмёт хоть десять годовых планов по золоту, но не выполнит план по объёму отмытой породы, горняки не получат премии. Поэтому все ГОКи к концу сезона моют не золото, а гонят кубаж пустой отмытой породы. Гонят ради получения премии. Ну, хватит слов, бульдозер уже очистил край отвала, будем мыть, — и он, взяв в руки лоток, подошёл к очищенной от галей площадке…

Пока он мыл, представители ГОКа и Москвы, кипя от гнева, обсуждали монолог дерзкого промывальщика.

— Крамола! Плевать на то, что он работает на комитет. Он посмел поставить под сомнение правомочность идеологии нашей партии. Надо срочно приостановить работу комиссии и выходить по экстренному каналу связи на самый верх, в ЦК.

Но было уже поздно. Возбуждённые независимые эксперты потребовали представителям истца незамедлительно подойти к месту промывки.

— Смотрите! Это просто невероятно, такое золото в сносе!!!

Нос отмыл первый лоток, и на его дне, лежали не презренные миллиграммы сноса, а россыпь весознаков. Все замерли, раскрыв рты. Контрольный промывальщик, не отрываясь от промывки очередного лотка, произнёс:

— Я хорошо слышал, что вы говорили. Но если я — крамола, то кто тогда вы все, господа — товарищи, высокое руководство? Кто вы?

Теперь Нос просто уничтожал, превращал в пыль весь апломб и спесь административно-партийных снобов.

— Надеюсь, вы ещё не забыли, чему вас в школе учили? У золота высокий удельный вес, а это значит, что всё настоящее тяжёлое золото, выбитое монитором вместе с негабаритами вечной мерзлоты в отвалы галей, находится в самом низу. И я его вам сейчас предоставлю.

Он отмыл второй лоток, и у высокого руководства подогнулись колени. На лотке, помимо весознаков, лежали три «таракана», небольших самородков…
Но это было лишь началом. Когда Нос дошел до травяного покрытия, ставшего днищем отвала галей, представителю Москвы стало дурно и не только одному ему. На песочное золото и весознаки уже никто не обращал внимание, их просто ссыпали в большую металлическую миску. Все считали, вначале «тараканов», а потом только самородки.

Когда Нос отмыл самородок величиной более фаланги большого пальца, представитель ГОКа жалобно пролепетал:

— Может, хватит мыть, мы отзываем наш иск на «неотход».

Нос хищно раздул ноздри:

— Ну, уж это дудки! Никто и никогда, не мыл при работе комиссий самые главные места сноса золота — днища отвалов галей, и если я начал эту контрольную промывку, то я доведу её до конца. Чтобы самому упёртому почитателю рекордов встречных планов и повышенных обязательств, было безоговорочно ясно, что добыча золота, это не ловля блох. Здесь любая поспешность, смерти подобна.

Если просто сказать, что эта промывка имела оглушительный резонанс, означало бы, не сказать, ровным счётом, ничего. Содрогнулись, пришли в трепет в самой престольной. В первый раз, на самом высшем государственном уровне, серьёзно задумались над тем, к чему может привести семидесятилетняя гонка победных рапортов, повышенных обязательств, встречных планов, рекордов ударников коммунистического труда. По приказу с самого верха, были не только отозваны все поданные ранее иски на «неотход», было введено табу на упоминание этого термина в настоящем и будущем. Какой «неотход», если всего за два часа, простым лотком, Нос намыл из-под отвалов галей, более ста пятидесяти граммов золота?!

… Были в корне пересмотрены базисные принципы добычи золота. Именно с этого прииска, в качестве эксперимента, началась коренная перестройка, цель которой было резкое повышение качества промывок. Никаких гонок, определяющим стал не кубаж отмытых песков, а вес добытого золота. Отныне горняки получали только авансы, а окончательный расчёт был по конечному результату. Взяли объём металла, соответствующий весу проекта, перерасчёт и получайте свои денежки. Не добрали до проектной отметки, хотя бы сто граммов золота — считайте бесплатно отработали сезон, свыше полученных авансов никто не получит ни гроша. Эффект был столь потрясающим, что Москва отказывалась верить фактам.

Через год по-новому работало уже более двух десятков приисков, на которых ранее «неотход» был постоянным явлением, и все они значительно перекрыли проектные объёмы.

В Москве началась разработка нормативных актов по переводу на новые условия труда всей отрасли добычи драгметаллов. Но… не успели.

Сначала рухнул Союз, затем уничтожили геологоразведку, а к середине девяностых, от государственной добычи золота на Колыме, не осталось и следа.

…Величие Могучего русского языка в том, что он, единственный, из сотен иных языков планеты Земля, обладает запасом слов имеющих такую ёмкость, что всего одно единственное слово впитывает в себя весь спектр деловых, нравственных и профессиональных качеств человека.

Если старшего контрольного промывальщика стали величать Носом, можно быть уверенным — от его нюха не ускользнёт ничего.

На Руси даром прозвищ не давали никогда, и не дают до сих дней. Будь ты рачительным царём — Иван Калита, контрольный промывальщик — Нос… Всегда ёмко, чётко, непогрешимо! Ибо это — сама Россия!

Автор: Юрий Маленко.

Дальний Восток, а особенно Колыма, всегда испытывали острую нехватку людских ресурсов. Если потребность в специалистах с высшим и средним образованием решалась за счёт выпускников, приезжающих по распределению, механизаторов всех профессий готовили на местах в учебных комбинатах, то людей, требуемых для проведения простых, но жизненно необходимых работ катастрофически не хватало, везде и всегда.

Больше всех страдала геологоразведка, а точнее, её поисковые полевые отряды, занятые на разведке новых месторождений.

Это был один из абсурдов социалистического планирования. Геологоразведчики давали стране месторождения, стоящие сотни миллионов долларов, но при прекрасном материально-техническом снабжении, мощной строительной базе, больше геологов на Колыме строили только гидростроители, оклады в геологии были оскорбительно малы. Начальник отряда, выпускник университета, практик с двадцатилетним стажем, получал ровно половину от заработка продавщицы поселкового магазина. Техник-геолог имел оклад на девять рублей больше ставки уборщицы. О ставках рабочих полевых отрядов считалось даже неприличным говорить вслух, а ведь именно от них зависело, выполнит отряд своё сезонное задание или нет.

До амнистии 1953, а затем по инерции ещё лет пять, геологоразведка решала проблему кадров за счёт заключённых и тех, кто обязан был прожить на Колыме после освобождения ещё пять лет. Рухнула система ГУЛАГ. На Колыме почти не осталось лагерей и для геологии наступили тяжкие времена острой нехватки кадров.

Начиная с нового года, начальники отрядов искали тех, кто уходит в отпуск летом, но не будет выезжать на материк. Путая реальность с вымыслом, они вдохновенно рассказывали о том, в каком диком месте будет работать их отряд в этот полевой сезон. Какие там ягодники, сколько непуганой дичи, рыбы. И хотя на Колыме все мужчины заядлые рыбаки и охотники, ореол романтики, неподкреплённый материально, слабый аргумент. Удавалось соблазнить двух, максимум трёх любителей дикой природы. Но ведь в каждый отряд требовалось не менее десяти, пятнадцати рабочих.

А ведь в областном центре городе Магадан был огромный, более двух тысяч человек, резерв праздно шатающихся мужиков. По статистике милиции все они проходили по категории «спецконтингент».

Это были сливки изгоев Колымы: горькие пьяницы, злостные неплательщики алиментов, бродяги, бомжи, освободившиеся из мест лишения свободы, бывшие вербованные. Все они были на строгом учёте. Попасть в список «спецконтингента» — означало поставить на своей жизни жирный крест.

Статья 197 Уголовного кодекса гласила: «На задержанного в зоне пограничного режима без прописки, налагается штраф и берётся подписка о том, что в течение семи дней он покинет данный район. При повторном задержании, он подлежит аресту и осуждению до шести месяцев лишения свободы».

Стоило оступиться один раз и всё, ни наличие редкой специальности, ни вступление в брак не позволяли этим людям получить прописку, а значит и работу в Магадане или в посёлках в радиусе более ста километров от него.

Люди «спецконтингента» жили по-своему, замкнутому, кругу. С июля по сентябрь — сенокос за городские организации. Затем работа грузчиками на «овощнике», годовой завоз запаса овощей для всей Колымы и Восточной Якутии. После окончания овощника, им позволяли полмесяца пропить заработанное. Затем: задержание, подписка, новое задержание, суд и на шесть месяцев в зону, на «зимнее сохранение». И так до самой гробовой доски, нередки были случаи, когда у этих изгоев было до двадцати и более судимостей по 197 статье — «Бомж – махровый рецидивист».

Управление геологии умоляло областные власти выделять им хотя бы часть людей из «спецконтингента», посылая их не на покос, а в полевые отряды. Но для областных властей, это был самый важный пункт отчётности. Ведь по всем документам заготавливали сено, грузили овощи, озеленяли, благоустраивали город не люди из «спецконтингента», а городские организации и МВД в виде шефской помощи. По этому показателю Магадан был всегда впереди всей страны. У людей из «спецконтингента» не должно быть и тени иллюзии, что они смогут каким-то образом выйти когда-нибудь из этого круга.

И тогда геологи вспомнили о национальной особенности российского мужика. Пока мужик трезв и не хочет этого, его невозможно ни уговорить, ни подкупить. Но когда мужик мучается с глубокого похмелья и готов заложить свою душу дьяволу ради одной стопочки, а тут, словно добрый ангел, появляется благодетель с бутылкой, да непросто с бутылкой, а с ящиками выпивки на любой вкус: водка, вино, пиво, то этого искуса не сумеет выдержать ни один самый упёртый мужик. Немного покричит, повозмущается, но сделает всё ради похмелья. Да, и почему бы и не уважить хорошего человека?

Самой ранней точкой общепита, в которой продавалось пиво в Магадане, был ларёк около городского базара. Он начинал работать с семи утра, но уже начиная с шести часов со всего города в направлении рынка ползли те, у кого «горели трубы», а терпеть сухость во рту не было никаких сил.

В те времена ещё не было современных роскошных вахтовок. На обыкновенный грузовик повышенной проходимости ставили крепкую, обитую железом будку с маленьким окошком и дверью закрывающуюся снаружи на замок, и готова таёжная вахтовка. Две–три таких вахтовки появлялись у пивного ларька уже с вечера. Приехавшие на них геологи, угощали продавщицу таёжными деликатесами и быстро достигали договорённости.

К семи утра у ларька уже толпилась сотня мужиков жаждущих опохмелиться. Проходит время открытия ларька, ещё пять, десять минут, а ларёк и не думает открываться.

Мужики матерились, грозились снести ларёк и тут, кто-то громко закричал:

— Мужики! Полный облом — пива для нас не будет!

Все увидели то, чего не заметили ранее: маленькое объявление: «Сегодня — сандень». Толпа мгновенно съёжилась, запричитала. Что же теперь им, горемычным, делать? Ведь по всему Магадану раньше одиннадцати пиво нигде не продают, а спиртное вообще, только с семнадцати часов.

Дав толпе созреть, геологи настежь, открывали двери своих вахтовок, и мужики трясли головами, не веря глазам своим. В глубине каждой из вахтовок стояли ящики спиртного. Толпа ринулась на приступ:

— Земляк — продай! Сколько берёшь за пузырь?

Геологи в ответ, дружески улыбаясь, отвечали:

— Это не на продажу. Это аванс для поступающих в геологический отряд. Паспорт мне в руки, подписываешь договор на полгода, получишь до ноября временную прописку по экспедиции и лезь в кузов: пей, закусывай, запивай пивком.

Мужики отшатнулись разом, злобно закричали:

— Нашёл дураков в полевую геологию самим, добровольно идти. Мы тебе не зэки. У нас через месяц покос, там мы раз в пять больше, чем у вас заработать сумеем. Пошли отсюда ребята.

Но когда внутри всё горит огнём, а горло дерёт рашпилем сухость, уйти от спиртного российский мужик, просто не в силах.

Геологи, зная об этом, начинают пить из мужиков кровь. Встряхнув бутылки с пивом, они небрежно открывали их об угол кузова. Часть пива, с пеной, естественно, проливается на землю. Видеть это превыше стойкости мужиков.

— Чего же вы творите, ироды? Пиво — на землю. Эх, мать, через мать…Пропади всё пропадом. Держи паспорт, начальник. Давай договор — подпишу.

Первый «доброволец» исчезает в проёме дверей вахтовки, но толпа ещё держится изо всех сил. Некоторые, закрыв лицо, пытаются спешно, покинуть рынок. Но тут в дверях вахтовки возникает успевший уже опохмелиться первый «доброволец». На его лице высшая степень неземного блаженства. В одной руке стакан с водкой, в другой бутылка с пивом.

— Братаны, чего стоите? Ведь нам всё едино, где лето работать. Всё равно всё осенью пропьём, а зиму, опять на нары. Чего себя пугать-то? А здесь пойла — хоть залейся, закуски — хоть обожрись. Так чего вы ждёте? Айда все в геологию.

И народ буром попёр в полевую геологию. Теперь уже выбирали помоложе да покрепче. Давали подписать договор, фамилии впишут потом, забирали паспорт и запускали внутрь вахтовок. Пять минут, и судя по тому, что закончились бланки договоров, в вахтовках был полный набор. Быстро закрывали двери, навешивали замок и сквозь толпу орущих мужиков: «Начальник, возьми меня. Возьми…», быстро покидали Магадан.

Мужики могли орать, грозить, буянить — всё бесполезно, машина уже не в черте города, а на колымской трассе, а здесь свои, таёжные законы. В вахтовке с запасом и выпивки и закусок. Для оправки в углу проволокой прикручена старая фляга.

Через сутки или двое, когда машина приедет на полевой стан, дверь откроют, разложат брезент, сверху матрасы, а на них новоиспечённых геологоразведчиков, которых накроют от дождя другим куском брезента.

Пробуждение «добровольцев» всегда происходило по одному и тому же сценарию. Лежащий с краю просыпался от холода, выползал из-под брезента и долго не мог понять: «Куда же это меня по пьянке занесло?».

Осознав же, куда он попал, начинал вопить благим матом, что его обманули. Просыпались другие, тоже возмущались грозили, но к ним никто не подходил. Когда они уже явно начинали выдыхаться, появлялся начальник отряда:

— Почему бузим, мужики, чьи права качаем? Вас никто никуда не манил. Вы все подписали договор на полгода, отдали паспорта и сами сели в вахтовку. Паспорта и договора машина увезла в экспедицию. Следующая вахтовка придёт через месяц, а может и не придёт. Сами знаете, это тайга… Кто считает, что его обманули, может идти в кадры разбираться, до трассы километров 250–300. Если медведи не съедят, то дойдёт. Но никто вам не отдаст ваш паспорт без моего квитка, что вы ничего не должны, а вы, много должны. Посчитайте по пустым бутылкам сами, сколько вы выпили за это время.

Закон Колымы вам всем отлично известен: «За всё и всегда, плачу сполна только я сам». Значит так. На похмелье у вас ещё осталось — лечитесь. Потом получайте робу, инструмент, ставьте каркасы, натягивайте палатки, устанавливайте печки, запасайте дрова. Завтра с утра все уйдёте по маршрутам, так что обустраивайтесь основательно и не бузите. Полевики люди все серьёзные, вмиг рога строптивым обломают.

Часа через два вокруг стана дружно застучали топоры. Новый набор в полевую геологию валил лес для установки палаточных каркасов.

Со стороны такой способ набора людей в полевой отряд, может показаться диким и безнравственным. На самом же деле это был реальный и единственный шанс вырваться из «спецконтингента» и начать жить по-новому.

Кто добросовестно работал, получал от начальника отряда письменное ходатайство в отдел кадров экспедиции, о целесообразности приёма этого человека на работу постоянно. Человека направляли с испытательным сроком в три месяца в буровой отряд. Если он выдерживал этот срок, его переоформляли постоянно, прописывали, предоставляли место в общежитии.

Вот так в эпоху строительства развитого социализма, через водку и невменяемое состояние, человека вырывали из порочного круга «спецконтингента», давая ему единственный шанс снова, с полного нуля, начать писать историю своей жизни, уже не презренным изгоем, а человеком.

Автор: Юрий Маленко.