Богатства недр принадлежат народу…

Ягоднинский район. Горы. Фото Алексея Ворона.

Ягоднинский район. Горы. Фото Алексея Ворона.

В тот полевой сезон наш Увальнинский отряд отрабатывал водосброс реки Нерега. Пройдя по речной долине километров семьдесят, мы остановились, так как вышли из строя оба наших вездехода. Быстро отработав в пеших маршрутах все речные притоки в радиусе пятнадцати километров от стана, уже более недели мы просто изнывали от безделья.

Рыбалка хороша и желанна, когда ты её с нетерпением ждёшь. Но если вы находитесь в таких дебрях тайги, где более чем вероятно никогда не ступала нога человека, где на любом ручье, всего за полчаса, на самую убогую мушку вы спокойно можете наловить полный канн отборного хариуса, интерес к рыбной ловле пропадает. Ведь на обработку улова уходить в два, а то и три раза больше времени, чем на сам лов. Да и куда девать улов, если у каждого уже есть в наличие не менее мешка вяленого хариуса?

Грибы ещё не пошли, на долины, синие от спелой голубики, уже не было сил смотреть, так мы объелись этой ягодой. Повар, которому мы по глупости первые два дня безделья, отстреливали штук по семьдесят жирных лесных курочек — куропаток сделал категорическое заявление: «Побаловались и буде. Теперь до самой осени, пока не пойдёт глухарь, я с этими цыплятами больше возиться не буду. Запомните — никакой дичи!».

Оленей в силу их изобилия, мы отстреливали строго по графику, один олень на неделю. Готовить запас дров было бессмысленно, сразу после починки вездеходов стан отряда переедет километров на сорок вниз по течению реки. В нашей помощи вездеходчики не нуждались, вокруг машин было не протолкнуться от приехавших ремонтников. Весь отряд, изнывая от вынужденного безделья, уже готов был выть на луну. Поэтому когда мне предложили принять участие в вертолётной заброске для отбора контрольных проб на вершине горы Нечай-Хана, я принял предложение с огромной радостью.

Нечай–Хана была одной из ярких легенд геологии Центральной Колымы. Впервые на всём Северо–Востоке поисковой геологической партией руководила женщина-геолог, сумевшая добиться уникального результата.
Не имея никаких данных, начав с абсолютного нуля, взяв за отправную точку золотосодержащие пробы в речной долине начальник партии направила вектор поисков на вершину горы, и на высоте свыше тысячи двухсот метров, на самой вершине, в седловине и откосах горы, было открыто одно из самых богатых месторождений золота середины пятидесятых годов. Настолько перспективное, что опять же, впервые в геологической практике Колымы, орденами и медалями были награждены все геологи отряда, а сама начальница партии получила высшую награду — орден Ленина.

Уникальность данного месторождения заключалась в том, что организовать работу поисковой партии на склонах вершин и в седловине между ними, практически было невозможно. Сами склоны горы очень крутые и на них не было ни леса, ни воды. Поэтому работа партии была осуществима исключительно в эпоху ГУЛАГа. Только сотни бесправных зэков, словно муравьи, постоянно падая и получая травмы и увечья на бесчисленных осыпях крутых склонов смогли затащить на самую вершину сначала оборудование, а потом, в течение двух лет и всё необходимое для работы и жизнедеятельности геологической партии.

За эти два года здесь не было ни одной инспекции или контрольной проверки. Желающих рисковать своими головами, поднимаясь на Нечай-Хану, среди начальства не было.

Месторождение было открыто летом пятьдесят третьего, и в этот же год рухнула империя ГУЛАГ. Для сдачи месторождения оставалось осуществить совсем немного работ — провести отбор контрольных проб, золото залегало просто на смешных для геологии глубинах, и наметить точки взрывных работ для прокладки серпантина дороги. Но… В те времена вертолёты геологию ещё не обслуживали, а империя ГУЛАГ прекратила своё существование. Найти несколько сот рабочих, согласных за смехотворно низкие оклады геологии рисковать свой головой, таская на вершину продукты дрова и воду было практически невозможно. И почти тридцать лет вся документация о проекте золотоносного месторождения Нечай–Хана пылилась в государственном архиве в столице.

Но вот на самом верху кто-то случайно наткнулся на данные о Нечай-Хана и в Ягодное пришла гневная депеша: «Почему до сих пор проект не сдан заказчику?» Экспедиция ответила: «Заброска людей на вершину для отбора контрольных проб месторождения неосуществима. Вертолётчики заверяют, что из-за высокой турбулентности в единственном пригодном для посадки месте, седловине между вершин, авария вертолёта МИ-4 неизбежна».

Но Москва не желала ничего слушать, и уже в приказном порядке обязала: «Использовать более мощный, чем МИ-4 вертолёт. Высадить группу геологов со всем снаряжением на седловину Нечай-Хана, отобрать контрольные пробы и через десять дней вертолётом забрать с горы: и геологов и пробы. Приказ подлежит исполнению без промедления. К концу календарного года проект месторождения обязан быть завершён и передан заказчику».

С Москвой не поспоришь. Во избежание каких бы то ни было накладок, контрольные пробы должны были отобрать старший геолог всех полевых отрядов экспедиции, старший геолог нашего отряда и рабочая сила на все случаи жизни — полевик со стажем, то есть я.

Согласно незыблемым правилам авиации, перед посадкой каждый пилот получает от диспетчера данные о направлении и силе ветра. В тайге диспетчеров нет. Поэтому подлетая к месту посадки вертолёт, делает круг, а бортмеханик пускает дымовую ракету. Чтобы пилот по шлейфу дыма смог определить направление и силу ветра. Подлетев к вершине вертолёт, дал ракету и пошёл на круг.

Сидевший у иллюминатора старший геолог экспедиции, взволнованно вскочив на ноги, бросился к кабине пилотов: «Мужики! Прошу вас, это архиважно, дайте ещё один круг. И если это только возможно, на самой малой скорости». Пилот ответил: «Нет проблем. Если надо — значит надо. А в чём, собственно говоря, дело старшой?».

Но старшему геологу Александру Сотникову было не до разъяснений. Лихорадочно развязав свой рюкзак, он достал планшет с картами и буквально прилип к иллюминатору. Вертолёт сделал ещё один круг.

Механик вышел в салон и напомнил, что вертолёт не будет садиться, а лишь «присядет» на три-четыре минуты. «Присаживаются» вертолёты в тех местах, где пилоту неизвестна плотность грунта в месте высадки. Вертолёт зависает в метре от поверхности, а пассажиры выбрасывают из салона свою поклажу и выпрыгивают на землю.

Высадка прошла успешно. Едва вертолёт набрал высоту, и звук мотора стих, Александр сказал: «У меня нет права говорить об этом, пока я сам, на месте, не удостоверюсь… Не обижайтесь, но вам придётся обустраиваться без меня. А я на западный склон, на канавы». И Александр спешно ушёл.

Вернулся он часа через три, его неизменно жизнерадостное лицо было сумрачно хмурым. Александр залпом выпил кружку крепкого чая, закурил, снова наполнил свою кружку чаем, и тут его прорвало. Честное слово я даже и не предполагал, что наш старший геолог владеет таким огромным запасом ненормативной лексики.

Облегчив душу, уже спокойно он сказал: «Ну вот, и закончилась моя блестящая карьера баловня судьбы. За такие дела, ох как крепко бьют, и плакать не дозволяют. А мы вляпались по самое не могу. Такая афёра!

Я никогда не верил в описание структуры золота проб Нечай-Хана. Ну не может такого быть согласно элементарной физики. На крутых склонах могло остаться только крупное тяжёлое золото. А то, что было в пробах, это золотая пыль, которую нанесло в щётку коренных пород. Согласно всем документам и этой карте, на западном склоне Нечай-Хана было всего три разведочных траншеи. Три!!! Но при подлёте к вершине я увидел четыре.

Поэтому я и попросил вертолётчиков дать ещё один круг, и не зря. Ниже этих четырёх я увидел ещё две траншеи. А знаете, сколько я обнаружил траншей сейчас? Десять траншей!!! И вдобавок кратеры ещё четырёх обвалившихся шурфов.

Значит так. Ты, Юра, полностью освобождаешься от всех видов работ. Мы сами будем отбирать, и переносить сюда контрольные пробы, варить еду. А ты, кровь из носу, хоть зубами землю грызи, но через двое суток у меня обязано быть… Ты слышишь? Обязано быть, на худой конец, шесть-восемь вёдер воды для контрольных промывок. Попробуй бить мелкие шурфы у подножий больших валунов по краям седловины».

За два дня мне удалось с огромным трудом пробить в каменистом грунте восемь лунок. Каждая из них давала в сутки ведро воды, и мы начали мыть пробы. С каждой отмытой пробой лицо Александра мрачнело всё сильней и сильней. После того, как мы отмыли по пять проб в каждой из десяти траншей, на очередном утреннем сеансе радиосвязи Сотников попросил пригласить к рации руководство экспедиции и сообщил им результат.

Это Р.Д. взорвалось в высших эшелонах областной власти подобно фугасу. Всего через три часа со стороны Магадана прилетел вертолёт и почти целый час кружился над вершиной, подсчитывая число разведочных траншей, которые мы предусмотрительно отметили вешками с полотнищами разорванных на куски вкладышей спальных мешков. Это был скандал выходящий за границы области, это был скандал всесоюзного значения.

Высокие правительственные награды, почести, слава и всё прочее, всё это было совершенно напрасно. Золотоносного месторождения Нечай–Хана просто не было в природе! Был преступный сговор всех геологов партии, и дерзкий, но очень тонкий расчёт. В середине пятидесятых на Колыме было ещё более чем достаточно богатых месторождений золота на небольших глубинах в легкодоступных местах. Удостоверившись, что лезть на вершины для инспекций никто из начальства не желает и навряд ли, учитывая труднодоступность Нечай–Хана, полезет сюда в ближайшие тридцать–сорок лет. Они с блеском осуществили свою аферу.

Золото всех десяти траншей и шурфов (их окажется аж целых восемь) делилось на «богатые» пробы трёх траншей, что соответствовало богатому месторождению. А наши контрольные промывки показали такое мизерное содержание металла, на которое в геологии вообще никогда не обращали никакого внимания. Позднее, когда наши контрольные пробы будут доставлены в лабораторию Магадана, химический анализ целиком и полностью подтвердит наши выводы.

А мрачнел старший геолог не зря. Если высокое начальство не желает озвучки негатива своих высоких коллег, то она всегда находит козла отпущения из тех, кто пониже рангом. Старшему геологу Александру Сотникову, которому на момент проведения этой аферы было всего два года, влепили целых два строгих выговора, один от Мингеологии СССР, другой от имени обкома области. С одной и той же формулировкой: «За вопиющую халатность в деле своевременного проведения контрольных промывок новых золотоносных месторождений».

Контрольные пробы мы отобрали, согласно договорённости вертолёт должен был прилететь через десять дней после заброски. Оставалась ещё четыре дня, а делать было совершенно нечего. Поэтому Александр решил исследовать Восточный склон Нечай-Хана, который согласно карте, в пятидесятых исследовать не успели, а я увязался с ним.

Вечером, когда мы, возвращаясь в наш лагерь, поднимались по узкой лощине, он, указав мне на россыпь валунов размерами от теннисного до футбольного мяча, сказал: «Вот в таких валунах очень часто встречаются гнёзда молодых гранатов. Если несколько раз сильно ударить по валуну кувалдой, то валун расколется точно по гнезду. Но предупреждаю, гранаты на Колыме молодые, поэтому они часто очень мелкие, но для коллекции или памятного сувенира, вполне пригодны».

На следующее утро я вернулся в эту лощину и стал мощной кувалдой крушить валуны. Первые двое суток мне упорно не везло. Или валуны вообще не желали колоться, или гнездо было крошечное.

На третий день совершенно неожиданно, как наитие, мне в голову пришла мысль. «А почему я всё время стараюсь расколоть крупные, как футбольные мячи валуны? Ведь может статься, гнёзда гранатов наоборот, гнездятся в мелких валунах». И я ударил по небольшому, размером с апельсин валуну.

Обычно валуны раскалывались лишь после пятого или шестого удара. Этот раскололся после первого. И это была удача! Точно посередине валуна, по окружности более металлического рубля, располагалось гнездо гранатов, каждый размером чуть крупнее спичечной головки. Все они на одинаковом расстоянии располагались идеальным кольцом, только внизу одного граната в этой рубиновой окружности не хватало, словно он выпал. Смотрелось гнездо гранатов на сером фоне валуна потрясающе красиво. Окрылённый успехом я до кровавых мозолей крушил валуны, но не в одном из них, стоящих гнёзд гранатов больше не было.

Вечером, сидя у костра, я долго вертел в руках свою находку. Представляя себе, в каком именно месте моей экспозиции таёжных сувениров, займет место гнездо гранатов.

Подошёл старший геолог нашего отряда и, протянув руку, сказал: «Дай-ка специалисту оценить твою добычу. Хорош, чертовски хорош, молодец. Значит так. От имени руководства я объявляю тебе благодарность и изымаю это гнездо гранатов для экспозиции геологического музея нашей экспедиции».

Я опешил, а затем взорвался: «Слушай ты, аспид! Мало тебе, что тебя согласно твоей фамилии Гадюченко, вся экспедиция гадом ползучим называет?

Так ты теперь ещё и подлецом решил стать. Что же ты трое суток пузо своё чесал, почему не пошёл вместе со мной валуны крушить, если в экспозиции музея гнезда гранатов нет? Хочешь на моих кровавых мозолях благодарность заслужить? Не дам никому это гнездо гранатов. Оно моё, слышишь, моё!».

Годюченко подобрался как хищник перед смертельным прыжком. Теперь он уже не говорил, он злобно шипел прямо мне в лицо: «Богатства недр — принадлежат всему советскому народу, а не отдельным личностям. Всё, что человек не найдёт, он обязан сдать государству. Ты, что позабыл? Сколько тысяч человек получили большие срока за то, что, случайно найдя в тайге малюсенький самородок, не сдали его государству, оставив себе на сувенир?».

«Но ведь это не золото, и гранаты не имеют промышленной ценности» — возразил я.

Но наш старший геолог уже не шипел, он, словно прокурор, обличал меня: «Ты, что позабыл устав полевого геологического отряда? Я тебе его напомню. Работникам полевых отрядов категорически запрещены любые виды изысканий, а так же отбора каких бы то ни было геологических образцов, если таковые не внесены в их официально утверждённое план–задание. Любое нарушение данного приказа будет расценено, как хищническая разработка государственного месторождения. Инициатива и излишнее любопытство работников поисковых отрядов уголовно наказуемое деяния. И занимаются ими не милиция, а «комитет». Моей главной обязанностью в отряде и является контроль за тем, чтобы богатства недр, принадлежащие народу, не попали в руки хищников. Ты, что хочешь, чтобы я подал рапорт в комитет о твоих изысканиях?».

Он даже не считал нужным скрывать то, что он «работает» на комитет. Видно, очень сильно приглянулось ему это гнездо гранатов. Я выматерился, последний раз взглянул на гнездо и, бросив его под ноги страстного поборника защиты народного достояния, ушёл.

…Сотников как мог, старался успокоить меня: «Конечно, это очень обидно, но по закону он прав. У тебя не было права искать гнёзда гранатов. А о рапорте в комитет не думай, я слишком хорошо уже изучил гнилое нутро этого аспида.

Ему очень приглянулось это гнездо, и вне всяких сомнений, он оставит его себе. Но по окончании сезона тебе придётся навсегда уйти из отряда. То, что ты на моих глазах назвал его подколодной змеёй и подлецом, он тебе не простит и обязательно подведёт тебя под статью. Уходи к бурильщикам, а я помогу».

Спустя десять лет, совершенно неожиданно, мне пришлось снова вспомнить о уже позабытом лозунге «Богатства недр – принадлежат народу».

Распался Великий и Могучий Советский Союз. Уже семь лет как на Колыме были ликвидированы все двенадцать геологоразведочных экспедиций. В канун дня победы мы поехали на последнюю подлёдную рыбалку хариуса.
Как правило, на последнюю рыбалку стараются попасть все рыбаки и уезжают они с ночёвкой надвое суток. Спальных мест на всех в машинах не хватало, поэтому «неудачники» коротали ночь у одного большого костра. Разговор у костра, словно упругий мячик, легко перескакивал с одной темы на другую. Кто-то завёл разговор о частных коллекциях горных минералов.

Сидевший рядом со мной мужчина повернулся ко мне: «Послушай, ты же, как я слышал, раньше в Ягодинской экспедиции работал. Ох, какие же потрясающие коллекции у ваших геологов были. Чудо, а не коллекции. Те, что в магаданском музее «Северовостокгеологии» лежат им в подмётки не годятся. Вот к примеру, хорошее большое гнездо гранатов на Колыме большая редкость. А у одного вашего геолога, по-моему по фамилии Гадюченко, гнездо гранатов…»

Но я перебил его: «Валун размером с апельсин, гнездо больше металлического рубля, самого нижнего граната нет».

Мой сосед разочарованно произнёс: «Так, ты тоже эту чудо-коллекцию видел».

Я не просто видел, я безоговорочно знал истину: «Богатство недр — принадлежат народу. Но чаще всего, ими почему-то, пользуются законченные негодяи и подлецы. При этом они прикрывают свою подлость щитом сотрудничества с самым свирепым фискальным органом страны, комитетом государственной безопасности…».

Автор: Юрий Маленко.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *