Посёлок Ямск

— Ямск, — наставительно произнёс Василич, уча уму-разуму студента, — единственный в своём роде вольный посёлок здесь, на берегу. Никакой власти здесь нету. Да и населения тоже, если по документам судить.

— То есть как так? — уже в который раз удивился Вадим. — Совсем-совсем нету?

— Ну не совсем-совсем. Человек тридцать на постоянной прописке числится. Это те, кто на зиму здесь остаются. Коренные ямцы, так сказать. Или ямц€ы. А летом здесь чуть не тыща народу толкётся. Да и чего им не толкстись? Рыба, воздух свежий, икра. Водку вон мы им везём. Власти никакой нет. Хочешь — рыбу лови, хочешь — пей-запейся, хочешь — девок дери, они тут, ямочки, иногда симпатичные попадаются.

— Угу, — сказал Соловей. — Только с триппером все поголовно. А мужики с ножичками. Они ж националы, им, если они кого ножом пырнут, ничего не будет. Сразу вылезает море свидетелей, что видали, как ты при всех его косорылой свиньёй обозвал. У вас станция, слава аллаху, далеко от посёлка, километров десять. Что даёт некоторые гарантии от посещения…

— А вы что здесь делать будете? — набрался наглости спросить Вадим.

— Дальше пойду, Вадик. Отсюда на хребты и на север — пешком, ножками… Надо мне здесь некоторые места проверить, пристрелянные ещё лет пятнадцать назад.

***

В Ямске Вадима должен был встречать лаборант наблюдательной станции Голустенко. Но, оглядывая пирс в бинокль, Соловей ухмыльнулся и присвистнул:

— Ну, паря, тебе повезло. В тюрьме людям на выход с вещами предлагают, а тебя коллеги с вещами встречают…

Вадим когда-то встречал начальника станции, кандидата наук Чугунных, всегда улыбчивого и гостеприимного мужчину лет около тридцати пяти — сорока с задорно топорщащейся щёточкой усов. Однако в данный момент Чугунных был мрачен, покрыт с ног до головы какой-то сероватой пылью и не настроен общаться. Он только пожал Вадиму руку и сразу шагнул в рубку к Василичу, прикрыв за собой дверь. Остальные двое сотрудников ТИНРО[1] остались на пирсе возле небольшой кучки грязных, серых и порванных вещей.

Из рубки вышел Соловей с небольшим рюкзаком и в накинутом на плечи плаще, который, как уже знал Вадим, скрывал под собой расчехлённый и готовый к стрельбе карабин.

— Ты, это, парень, — на прощанье пожал он руку, — сильно не хулигань. И не пей сильно, — потом потянул носом мягкий запах гари, которым тянуло от ихтиологов, тихонько рассмеялся и проговорил: — Чую, ты здесь не задержишься.

— Чего так? — ошалело спросил Вадим.

— Чую. Носом, как ни странно. Ну бывай, — он выпрыгнул на пирс и зашагал прочь быстрым решительным шагом, похожим на бег, хотя на первый взгляд здесь его никто не ждал.

— Отбой работе, — жалостно проговорил лаборант Голустенко, которого Вадим тоже знал по Городу.

— Случилось что?

Голустенко скривил физиономию, приобретя необыкновенное сходство с грустным шимпанзе, — увидев его сейчас, любой самый отъявленный креационист признал бы справедливость теории Дарвина.

— Он станцию спалил, — мрачно сказал вышедший из рубки Чугунных.

Рассказ Чугунных был краток и безжалостен. Вагончик, в котором, собственно, и помещалась станция, отапливался печкой-капельницей — чудом славянского приполярного гения. Капельница представляла собой тонкую металлическую трубку, один конец которой через шланг соединялся с топливным бачком, а другой вставлялся в сварную железную печку посередине её стенки. Где-то на полпути между печкой и бачком располагался краник регулировки жидкости. Этим краном можно было очень точно регулировать подачу горючего внутрь топки. Керосин или солярка тонкой струйкой лились на лежащий в печке кирпич, причём сперва кирпич нагревался, а потом струя горючего просто воспламенялась над его поверхностью, нагревая конец трубки, в результате чего пламя полыхало внутри печи с интенсивностью паров бензина в камере сгорания двигателя.

Однако использование печки-капельницы подразумевало некоторый навык, и наличие её неоднократно сопровождалось пожарами.

— Ну вот, этот мудак Голустенко сперва заглушил печку, потом решил снова её зажечь. Открыл кран — и забыл про него на пять минут. Солярка всё это время текла на раскалённый кирпич, и аккурат в тот момент, когда её пары заполнили печку, этот олух кинул внутряк спичку! Ну, естественно, печка просто взорвалась, а мы успели вытащить из вагончика только записи и спальники. В общем, что сгорело, то не сгниёт, — резюмировал Чугунных. Судя по всему, он относил себя к оптимистам.

— Ты — обратно на катере Василича пойдёшь, — скомандовал он Вадиму. — Мы — ждём следующей оказии.

Отойдя чуть подальше от пирса, Чугунных объяснил своим ребятам:

— Не доверяют они нам. Наверное, икру обратно повезут. А Вадян, видимо, уже притёрся. Ладно, когда бог делал время, он сделал его много.

***

Добравшись до Ямска, экипаж шаркета вовсю предался тому, что в странах жаркого климата принято называть дольче фарниенте, то есть приятному ничегонеделанию.

Однако это было странное ничегонеделание. Если весь путь до Ямска моряки в неимоверном количестве поглощали горячительные напитки в виде водки, то сейчас они, будто сговорившись, приняли обет трезвенничества. Перец и Степан разлеглись на нагретой палубе, изредка лениво посылая подальше просящихся на борт людей. Василич же дремал в рубке, уронив голову на штурвальное колесо.

Наверху палило солнце, ветер поднимал на улицах посёлка невысокие столбики пыли. Со звоном катались банки из-под пива. Трое мальчишек лет десяти-двенадцати шли по улице, передавая из рук в руки двухлитровый баллон «Жигулёвского».

А ещё со всех крыш домов орали огромные, размером с гуся, тихоокеанские чайки.

Отовсюду веяло разрухой, безнадёжностью и удалью, как в вестернах Серджио Леоне.

Между домами двое местных, низкорослых мрачных мужичков монгольской внешности, с руганью делили бутылку какой-то технической жидкости — с такого расстояния было не разобрать какой. Большинство домов производили впечатление полностью брошенных. В некоторых окна были затянуты полиэтиленовой плёнкой, частично порванной.

Иногда где-то между домами с треском проносился мотоцикл с коляской — видимо, самое распространённое в этих местах транспортное средство.

К вечеру местный люмпен стал понаглее и понастойчивее. В ответ на предложение убраться куда подальше всё чаще и чаще слышался грохот брошенного камня по железу корпуса.

— С водой надо отходить, — мрачно произнёс Степан. — Они водку носом чуют, как зомби, в сумерках на штурм пойдут.

— Ага. С оружием, — привычно гыгыкнул Перец. — Чего там шкипер думает?

Треск мотоцикла в конце одного из промежутков между домами, которые раньше назывались здесь улицами, усилился. Дребезжащий «Урал» тридцатилетнего возраста лихо вырулил на причал и остановился напротив шаркета.

— Василич у себя? — спросил невысокий отчётливой кавказской или казацкой внешности мужчина в тонкой чёрной кожаной куртке и белом свитере. — Можно?

— Конечно, Тагир! — Перец вскочил и бросил на пирс дощатые сходни.

Василич словно ждал (а скорее всего, так оно и было) этой встречи и гостеприимно распахнул дверь рубки.

Переговоры за закрытыми дверями продолжались всего десять минут. После чего «железный конь» умчал своего всадника меж развалин населённого пункта.

Василич высунулся наполовину на палубу. Его глаза живо блестели, видимо, в предвкушении наживы и выпивки.

— Так, ханыги! Отчаливаем! Надо по большой воде из лагуны выйти!

Перец без лишней торопливости отдал швартовы, перед самым отходом Степан перегнулся через борт и поставил на край пирса пять бутылок водки.

— Чтоб на нас сильно не обижались, — объяснил он Вадиму. — Нам сюда ходить и ходить…

Катер, набирая обороты, устремился к чёрной полосе Броховской косы, видневшейся на горизонте. Небо наливалось белым ртутным сиянием, которое, как уже знал Вадим, предвещало долгий моросящий дождичек.

— Что мы, так и не разгрузимся? — недоумевал Вадим.

— Ещё успеем, — загадочно произнёс Василич.

Рандеву Василича с разгрузчиком напротив Броховских Ворот происходило по всем канонам морского приключенческого романа.

К самой Броховской косе шаркет подходил в синих сумерках, столь похожих на знаменитые петербургские белые ночи. Правда, мало кто из романтических петербуржцев мог наблюдать такие ночи в своём родном городе, ибо редко какой петербуржец, даже романтический, выходит гулять белыми ночами в пасмурную и дождливую погоду.

Броховские Ворота представляли собой белое от сильного течения горло шириной в полтораста-двести метров, неожиданно открывающееся в сплошной чёрной полосе, какой казалась коса в серой мгле «белой ночи». Василич положил шаркет в дрейф, изредка едва запуская двигатель, чтобы катер не снесло начинающимся отливом. Неожиданно на косе дважды мигнул фонарь. Василич также дважды маякнул китайским налобником. Снова потянулось ожидание.

Огни посёлка переливались, словно угли догорающего очага цивилизации, в пятнадцати километрах к западу.

Неожиданно вдоль косы послышалось характерное гагаканье маломощного дизеля ЧА-2 — двухсильного двигателя, которым оснащались мотошлюпки типа «Дори».

— Все на палубу, — отчего-то шёпотом попросил Василич и поднялся сам, выстраивая команду так, чтобы силуэты всех четырёх человек прорисовывались на фоне моря.

Мотошлюпка подходила осторожно, с выключенными огнями. В пятнадцати метрах от катера она остановилась, и кто-то окликнул:

— Василич, ты?

— Ага, я.

— С тобой трое?

— Как обещал.

— Жди, сейчас спрыгну.

«Дори» вновь включила двигатель, подошла вплотную к борту, и на шаркет запрыгнул Тагир. На этот раз он был одет в чёрный ватник и литые резиновые сапоги. Заглянул в рубку, в кубрик, затем махнул рукой.

Чьи-то руки крепко пришвартовали «Дори» к борту шаркета.

— Айда за работу, — махнул рукой Василич в сторону крышки трюма, плотно укутанной брезентом.

Матросы шаркета, Вадим, Тагир и двое неизвестных мужиков с шлюпки принялись перебрасывать с борта на борт характерно позвякивающие картонные ящики. В какой-то момент Тагир махнул рукой — мол, хватит, и «Дори», отдав концы, пыхтящим соляркой чёрным чудовищем ушла во тьму.

Место разгрузки, похоже, располагалось совсем неподалёку, потому что не прошло и двух часов, как снова раздался характерный стук дизеля.

— Скорее! Скорее! — торопил Тагир, судя по всему, опасаясь наступления рассвета.

На этот раз они закончили с разгрузкой гораздо раньше, «Дори» ушла, тем не менее Василич продолжал дрейфовать возле широкого пролива, ведущего из Ямской губы.

Наконец ухо Вадима уловило тонкий надсадный вой подвесного лодочного мотора, так сильно отличающийся от мерного стука работяги дизелька.

Мотолодка — побитый волнами и берегом «Прогресс-2» — вынырнула уже со стороны моря. Обошла шаркет дважды и направилась в ту сторону, куда ушла шлюпка.

Не прошло и десяти минут, как она появилась снова.

На этот раз никто никуда швартоваться не стал.

Тяжёлые небольшие пузатые бочонки «на руках» подавали снизу. Работали очень напряжённо, сосредоточенно. Бочонки поставили на палубу, лодка оттолкнулась и вновь ушла в повисшую над морем моросистую пелену рассвета.

Почти мгновенно Перец, Степан и изрядно натренировавшийся Вадим скинули их в трюм — и вовремя. Сквозь дождливую мглу снова запел мотор, неся на катер очередную порцию груза.

Двенадцать раз повторялась эта процедура, и, наконец, уже около девяти утра трюм оказался полностью заполнен увесистой, стандартной, по-бюргерски солидной деревянной тарой. Спрашивать, что в ней, было бессмысленно. Лишь одна вещь на побережье могла вызвать такие меры предосторожности. Это была икра.

— Двинули, ребята, — хрипло сказал Василич. — Теперь нам бы на обратном пути не запалиться. Восемь лет тюрьмы с собой везём.

***

Вадиму же вспомнилось «рыбье кладбище» в заливе Бочонок, и он подумал, что погруженные две тонны икры означают гибель сорока тонн полноценной красной рыбы.

[1] ТИНРО — Тихоокеанский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии (г. Владивосток). С 1995 года — Тихоокеанский научно-исследовательский рыбохозяйственный центр («ТИНРО-Центр»).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *