На базе партии. Слева — начальник экспедиции Брель, Ия Монахова и Вячеслав Меньшутин — начальник Широкой партии. Фото из архива И.М. Горелик.
В 1964 году начался мой первый полевой сезон после окончания Воронежского университета в составе Широкой поисково-съёмочной партии масштаба 1:10 000. Основной задачей был поиск рудопроявлений касситерита — минерала, содержащего олово. Омсукчан всегда считался касситеритовым районом: местный металл отличался исключительной чистотой и шёл преимущественно в пищевую промышленность.
Коллектив Широкой партии
Наш инженерно-технический состав в том сезоне подобрался довольно пёстрый.
Меньшутин Владислав Владимирович (Слава) — начальник партии, 30 лет. Это был его первый сезон в качестве руководителя. Невысокий, белокурый, в очках, он был очень славным и душевным человеком.
Светлана Авдеева — топограф, супруга Владислава (их свадьба состоялась 1 мая). Ей было 24 года, она была миниатюрной, рыжеволосой, с матово-белой кожей. Первый год работает самостоятельно в поле, до этого работала в Харькове в проектном институте.
Дорофеев Николай Тарасович — геолог-практик с пятнадцатилетним стажем, получавший высшее образование заочно. Деятельный и беспокойный человек под сорок, он прекрасно разбирался в геологии и стал для меня мудрым наставником.
Голованов Виктор Михайлович — горный мастер. Спокойный, плотный, коренастый человек, чей девиз был «спокойствие — прежде всего». Его интересовал исключительно его участок работы.
Капустина Эмма — техник-геолог, выпускница Старооскольского техникума. Высокая, тонкая брюнетка, очень эмоциональная и принимающая всё близко к сердцу.
Монахова Ия — техник-геолог, 23 года. Первый сезон после окончания Воронежского государственного университета.
Работа партии
12 мая
Мой первый полевой сезон начался совсем не так, как я себе представляла. Утром я встала и пошла на областную геологическую конференцию, которая открывалась у нас, в Омсукчане. Съехались все светила геологии Колымы и Чукотки. Вечером мы должны были выступать на концерте самодеятельности. Настроение было чудесное. Я пришла во Дворец культуры, где должна была проходить конференция. Прозвенел звонок, нас пригласили в зал. И тут меня перехватил Вячеслав Меньшутин — начальник Широкой партии, куда меня перевели с 1 апреля:
— Ия, собирайся, через час едешь в поле.
— Что?! Никуда я не поеду, я не собрана, вечером выступаю, хочу на конференции побыть. Разве можно так отправлять в поле? У меня ещё не всё куплено!
— Я не виноват. Мне только утром сказали. Дают вездеход и трактор. Едете ты, Голованов и завхоз.
Обидно до слёз… Так ждала конференцию — и вот, вместо неё — поле. Неужели нельзя было отправить вездеход хотя бы на два дня позже? А завтра конференция заканчивается — и проводы полевиков. Всё летит комом. Я собиралась ехать в поле в субботу, не раньше. А сегодня — вторник.
Спецовка не перешита по росту. На сборы — час. Всё, что нужно в поле, — комом в рюкзак, остальное — в чемодан. Пишу записку Зине, чтобы сдала мои вещи на склад (в общежитии при отъезде в поле комнату надо освобождать), и список того, что нужно дослать. Никто из девчат не знает, что я уезжаю, — все на конференции.
Стук в дверь. Входят Вячеслав и Голованов: — Ия, не спеши, вездеход будет после обеда. Ты и завхоз поедете на нём, а Голованов — трактором.
У меня всё уже собрано. Села писать письмо домой. Вижу Володю — водителя вездехода: — Володя! Скорее поедем, надоело ждать. — Ничего, подожди, в три часа отправляемся от экспедиции.
Вездеход. Перед выездом в поле. Фото из архива И.М. Горелик.
И вот мы едем. Вездеход загружен продуктами и вещами. В кабине — Володя, я и Маша, завхоз.
«Ты красив и суров,
Крайний Север советской страны.
Лишь плывут за кормой
Бесконечные сопки вдали».
Так поётся в Омсукчанском вальсе. Красиво, не спорю: снега почти нет, только сопки белые. Но сейчас я смотрю на них совсем иначе — оцениваю крутизну склонов, по которым мне предстоит бегать.
Чем дальше мы едем, тем больше снега. Уже метёт. Снег падает крупными хлопьями. Дорога — ужасная. Володя не может отвлечься ни на секунду. Вернее, это и не дорога вовсе — просто несколько раз прошли вездеход и трактор, примяли колею, вот и всё. Ямы, пни, колдобины и снег, снег, снег…
На базу приехали в одиннадцать вечера. Здесь уже Дорофеев, Эмма и рабочие, занятые на шурфах и канавах. В Омсукчане весь снег сошёл, сухо, а здесь — настоящая зима. Я буду заниматься промывкой шурфов, а Эмма останется на базе и будет просматривать шлихи под бинокуляром — пошёл касситерит.
На базе стоит избушка‑зимовье: здесь наша камералка и жильё ИТР. Рабочие‑канавщики и промывальщики поставили себе палатку на каркасе. Есть ещё маленький низенький домишко — в нём живут завхоз Маша с мужем‑канавщиком; ещё один домишко — склад продуктов; палатка со снаряжением; и наша палатка — вот и вся база.
Наша палатка оборудована чудесно. Шестиместная, натянутая на каркас, со столом, полатями по обе стороны, небольшим кухонным столиком и железной печкой‑буржуйкой. В ней живут Эмма, Катя‑промывальщица, и теперь буду жить я. Ложиться спать долго не хотелось: я рассказывала омсукчанские новости, они — свои.
13 мая
Идёт снег, на работу не выходим. Володя должен ехать в Аякс, куда из Омсукчана на тракторе направляется Голованов, — забрать его, аммонит (взрывчатку) и вернуться.
Наша база. Май 1964 года. Фото из архива И.М. Горелик.
Аякская геологоразведочная партия стоит в 20–25 км от нас. Она стационарная, круглогодичная: там ведутся горные работы, бурение. Когда я в прошлом году приехала в августе после окончания университета, меня на месяц определили именно туда — все партии были в поле, и меня просто не знали куда пристроить.
По пути на базу нашей партии мы проезжали аэродром Аякской партии, а сама база находится ещё в 12 км от него. От нашей Широкой партии тоже в 12 км расположен Встречный разведывательный отряд — в прошлом году партия, где работал Слава Меньшутин, нашла там жилу касситерита, и сейчас работы ведёт Сапаров. Это наши ближайшие соседи.
Итак, Володя должен ехать в Аякс, но заявил, что поедет в Омсукчан — дорога плохая, может поломаться. Эмма связалась по рации с экспедицией — ответ однозначный: ехать в Аякс. И он поехал. Вечером должен вернуться.
Я вхожу в курс дел. Дорофеев объяснил мне всё, что я должна делать, показал документацию, образцы. После обеда я шила и перешивала спецовку: мне выдали 52‑й размер вместо моего 44–46, а меньших на складе нет. Володя не вернулся. Неужели поломался?
14 мая
В 9 утра связь. Узнаём про вездеход — в Аякс он не пришёл. Значит, Володя поломался где‑то по пути. Наверное, сидит у Сапарова на Встрече — там как раз самый крутой перевал.
Сегодня я ещё стажёр. Иду на промывку шурфов с Эммой. Я ведь никогда не была на шурфовке. Шурфы проходят, чтобы подсечь россыпь касситерита. Сами шурфы пробили ещё зимой — вечная мерзлота не даёт работать в тёплое время. Из отвалов берут породу и промывают её в зумпфах до шлиха. Зумпфы — большие металлические ёмкости с водой, под которыми разводят костёр: в них растапливают снег и подогревают воду, потому что речка промёрзла до дна. Мы и чай варим на растопленном снеге.
Сопка Грейзен. Названа так по грейзенизированным гранитам, к которым приурочен касситерит. Вся изрыта канавами для вскрытия и прослеживания рудоносных зон. Фото из архива И.М. Горелик.
Хорошо, что рабочие знают своё дело. Их трое. Николай — подносчик: набирает ендовки (корытца) породой из отвалов, следит за водой и костром. Виктор — буторщик. Катя — промывальщица. Моя обязанность — получать от Кати шлихи, просушивать их, определять количество касситерита и в зависимости от этого задавать нужное число ендовок с проходки. Бояться нечего: Катя в прошлом году работала на Встрече, прекрасно знает касситерит и сама говорит, когда есть его знаки, когда — весовое количество.
Ходила с Дорофеевым Николаем Тарасовичем на канавы. Здесь, на сопке Грейзен, раньше уже были канавные работы, а сейчас мы их продолжаем. Задали канавы, чтобы подсечь касситеритовые жилы. Пока в них пусто: в осыпях — грейзен (гидротермально изменённый гранит), а в самих канавах — чистый гранит‑порфир, ещё не грейзенизированный, с которым и связан касситерит. Николай Тарасович провёл меня по всем шурфовочным линиям.
Ах, олово, олово, где же ты, олово,
Хоть знаки свои покажи…
Итак, я вошла в курс работы партии.
15 мая
Работаю самостоятельно. Задала пять ендовок с проходки. Идёт касситерит — и вес хороший, и крупные кристаллы встречаются. Но погода испортилась: вьюжит, снег, я вся промокла. Не знаю, что делать с ногами. Хожу в кирзовых сапогах 39‑го размера (вместо моего 36‑го), надеваю их на меховые носки — «чижи». Резиновые сапоги на складе только 41‑го размера. Придётся надевать и их. Хорошо хоть идти недалеко — минут двадцать, и здесь много ходить не приходится.
На промывке. Катя промывает шлих. Потеплело и в речке уже вода. Я сижу выше и жду готовый шлих с касситеритом, чтобы просмотреть его. Справа — рабочие Николай и Виктор около шурфа, здесь же виден зумпф. Фото из архива И.М. Горелик.
Промыли только четыре проходки. Всё время идёт касситерит, но работать невозможно — метёт.
Вечером Эмма просмотрела шлихи под бинокуляром, отобрала касситерит. Ещё не взвешивала, но его много.
Вчера вечером пришёл трактор. Приехали Голованов, Бабайцев — главный инженер по разведке, и Никитин — инспектор ГТИ. Сегодня они ходили на канавы, осматривали склады ВВ (взрывчатых веществ) и оставили мне целую петицию — я ведь по совместительству заведующая складом ВВ. Пока мне ничего — я только приехала. Но позже спрашивать будут с меня.
Вечером проверяющие и Дорофеев уехали, вместо него остался Голованов. Дорофеев едет на сессию в институт. Жалко — с ним так хорошо работать. Он знает во много раз больше меня, но объясняет всё так, будто спрашивает моего мнения, советуется — и незаметно передаёт мне свои знания.
А вездеход в Аякс так и не пришёл, и они его не встретили. По пути заедут на Встречу — наверное, Володя там.
16 мая
Утром проснулись — метёт. На работу идти бесполезно. Плохо: заняться нечем. Если бы я занималась своей работой — съёмкой, — дел было бы много: привести в порядок записи, образцы, карты. Помогала Эмме отдувать шлихи и отделять магнитную фракцию.
С утра ребята растопили баню. После обеда — наша очередь. Баня старая, в полутора километрах от базы. Дошли туда по колено в снегу. Я в своих кирзовых сапогах, конечно, промокла. Баня низенькая, печка дымит, дым ест глаза. Горячая вода — на улице, метрах в пяти от двери. В окнах нет стёкол, они закрыты фанерой. Темно. Первый раз топилась. Всего три тазика — каждому по одному. Набрали воды, разделись. Чтобы снова бежать за водой, высовываем головы — нет ли кого — и бегом по снегу к баку с ковшом, и обратно. Потом вода стала слишком горячей — я взяла лопату, тащила снег, разбавляли. Ну и купанье — один смех. Интересно, не заболеем ли мы после такой бани.
17 мая
Просыпаемся — а на улице метель. Снега намело… Лежали до одиннадцати: вылезать из спального мешка страшно. Потом к нам пришёл взрывник Анатолий Иванович Дементьев — узнать, всё ли у нас в порядке. Мы оделись празднично — воскресенье — и отправились в камералку. А ветер воет, ничего не видно, метель. Зато здесь тепло. Пьём горячий чай с вареньем и сахаром. Играем в карты, читаем — больше делать нечего. Всё надоело. Вечером иду в палатку — а её замело, и внутри снег…
Перетаскиваем спальники в камералку. Хорошо, что есть свободные нары.
18 мая
Просыпаемся. Солнце, тихо, снег не падает. Выходим — а снежный покров толщиной 70 см. До палатки идём по тропке: мне снег выше колена, я в чьих‑то резиновых сапогах — и они полны снега. Откапываем палатку, выметаем снег, растапливаем печку. Хорошо, что дров много — наготовили позавчера.
В поле. Фото из архива И.М. Горелик.
А во второй половине дня — снова снег. Сколько он ещё может идти? И это 18 мая. Как добираться до шурфов? По пояс в снегу? Да и инструменты, зумпфы — всё засыпало, откапывать придётся. Надоело бездельничать. У Эммы хоть работа есть, а остальные сидят и проклинают погоду. Даже в карты сегодня никто не играет — надоело.
19 мая
Ура! Хорошая погода. Идём на промывку. Ребята и Катя ушли раньше — подготовить всё. Я надеваю резиновые Эммины сапоги 41‑го размера на «чижи», беру портянки и иду в камералку. Там Голованов и Дементьев.
— Научите меня портянки надевать.
Полчаса проходила курс. Кое‑как научилась. Теперь сапоги сидят плотно, не болтаются. Телогрейка, ушанка, сумка на боку — и в путь. Хорошо, что ребята протоптали тропку — снег выше колен, еле тащусь.
А промывку и не начинали. Только откопали зумпфы и утварь. Я иду откапывать выжигательный прибор — он был под деревом, в стороне. Разворошила снег — целый квадрат. Еле нашла. Один чайник так и не откопали. Только через два часа приступили к промывке.
Идёт касситерит. Много. Здорово! Я и Виктор ведём «учёный» разговор: он спрашивает, а я объясняю происхождение гор, тектонику, жизнь Земли. Холодно. У Кати, которая в сапогах на одни портянки, мёрзнут ноги — она время от времени опускает их прямо в бак с горячей водой. У меня мёрзнут руки, а ногам тепло — «чижи» и суконные портянки спасают.
Взяли 18 ендовок, закончили шурф. Новый начинать нет смысла — пока всё установим, пройдёт два часа. Я помогла перетащить всё, кроме зумпфов, на новый шурф и пошла домой, а рабочие остались готовить всё к завтрашнему дню.
На шурфовке. Катя промывает очередной шлих, я сушу его и рассматриваю, рабочие пьют чай и ждут сколько ендовок я им задам с этого шурфа. Рисунок из архива И.М. Горелик.
А вообще, скорей бы сошел снег, скорее бы в маршрут, на поиски, это мне более по душе, а на промывке — я больше ничего не получу, это более механическая, хотя, конечно, очень нужная работа. А небо опять затянуло. Но пока тихо.
20 мая
Чудесная погода: солнце, тепло, тихо. А касситерита нет — только знаки. А мы после вчерашнего шурфа настроились на большой вес. Я сильно загорела, вернее, обгорела — всё лицо красное‑красное, горит. А чай какой‑то странный: из свежего снега, пахнет пылью. Больше двух кружек выпить не могу. Пока рабочие мыли проходку, я очищала от снега другой шурф, чтобы меньше терять времени на переноску.
Да, здесь касситерита нет. Очевидно, он размывается с левого берега, и все сопки по левобережью р. Правый Грейзен придётся более внимательно излазить — где‑то там жила, оттуда и сносит касситерит. Скорее бы на поиски.
Перед маршрутом. Фото из архива И.М. Горелик.
Вечером пилила дрова с Катей. Прохожу курс наук — измучила я её, бедную: пилить я совсем не умею, не приходилось. Задача — научиться в этот сезон пилить сносно и колоть дрова. Ничего, приедет Мосол — взрывник, муж Кати, — Катя уйдёт от нас, и мы с Эммой будем сами пилить и колоть.
А в канавах пошли грейзены, много турмалина, но касситерита не видно. У меня вообще на грейзены большой надежды нет — скептически отношусь к ним в смысле оловоносности. Но как минералогическая порода грейзены очень интересны.
По рации — ничего нового, транспорта пока не предвидится.
21 мая
Ура! Сегодня в шурфе снова пошёл касситерит, а в первой проходке даже какой‑то висмутовый (?) минерал. Намыли 31 ендовку. Всё время напряжение — не упустить бы касситерит. Все устали. Ну и жара сегодня — лицо обгорело ещё сильнее, даже морщиться и смеяться больно, красное, как помидор.
Касситерит идёт — крупные, до 2 мм, кристаллы чёрного и коричневого цвета, прозрачные. Красота.
Вечером мудрили с Головановым над канавой — породы как‑то странно падают. По рации передали: ожидайте вездеход.
Я и Эмма носим лес на минералогическую лабораторию, утопая по колено в снегу. Рисунок из архива И.М. Горелик.
Мы с Эммой и Анатолием Ивановичем начали строительство минералогической лаборатории для Эммы. Деревянный каркас, обтянутый прозрачными мешками из‑под аммонита — что‑то вроде киоска для газированной воды. Анатолий Иванович строил, а мы с Эммой валили и таскали лес.
22 мая
Утром мы с Эммой и В.М. Головановым ходили на канаву, с которой он вчера не мог разобраться. Эмма пошла как на экскурсию — она никогда не описывала канавы. А канава интересная: видно, как на контакте гранитов и песчаников внедряется дайка диоритовых порфиритов. На контакте с ней граниты обожжены, словно в печке, — красные. То, в чём Голованов не смог разобраться, оказалось ксенолитом песчаников в дайке, поэтому и падение пород казалось обратным.
А в шурфе снова касситерит — и крупный какой. Сегодня промывку этого шурфа закончили и перешли на другую линию, на ручье Грейзен. Когда мыли последнюю проходку, послышался гул.
— Вездеход идёт! — Вот здорово! А Эмма сегодня на рацию не выходила.
Быстро перетащили зумпфы и вещи на другую линию, и я помчалась на базу. Да, виден след вездехода. Кто приехал? Привезли ли письма?
Вот и вездеход стоит, около него сидят незнакомые люди. Вдруг слышу голос Володьки:
— Ия, и какого размера сапоги?
Ага, он сидит за вездеходом.
— Сорок первый. А что? — Я думал, что сорок пятый. — Письма привёз? — Вон одеяло лежит.
На базе партии. Ия и Эмма у своей палатки. Фото из архива И.М. Горелик.
Бегу в камералку. Зина молодец — прислала одеяло. Разворачиваю — там коробка конфет «Песни Кольцова», мои любимые. А вдруг это просто коробка? Ведь Зоя должна прислать мне спортивную шапочку. Осторожно открываю… Так и есть: в коробке лежит чудесная зелёная спортивная шапочка, а под ней — конфеты «Воронежские». Чудесные воронежские конфеты! Ну и молодец моя сестра. Это же чудо — в колымской тайге есть «Воронежские» конфеты.
— Володя, ты когда едешь? — После рации, через 15 минут. — Ой, подожди, я письма напишу. — Скорее пиши…
Зое письмо давно написано, даже в картинках. Надо написать тёте Соне — я ведь уехала в поле и никому не успела сообщить.
— Давай письма, задерживаешь…
На полуслове бросаю письмо. Вездеход уехал, остался только след. Уехал и Дементьев — на перевыборное партсобрание.
— Да, Ия, а во вчерашнем шурфе, в первой проходке, был висмутовый минерал, — говорит Эмма.
И тут я замечаю Григория Ивановича Мосола, взрывника, мужа Кати. С ним приехали ещё трое рабочих. Записка от Славы: построить баню, привести в порядок территорию склада ВВ. Анатолий Иванович уехал, а Эммина будка‑лаборатория осталась недостроенной.
Наведение порядка около склада ВВ. Монахова и Голованов. Фото из архива И.М. Горелик.
Мы с Эммой пошли разбирать ящики и выдёргивать гвозди. Работа несложная, но умения у нас мало. Пришёл Виктор из промкоманды, стал достраивать будку — готов был только остов. Колотились долго. Подошёл новый рабочий, грузин, лет тридцати. Взял у меня молоток — и в два счёта разобрал ящик на доски.
— Что же не позвали? Я старый плотник, два года не работал, соскучился.
И до самого вечера возился с Виктором у будки.
— Завтра палатку строить буду.
А мне сказочно повезло: пошла на склад за резиновыми сапогами 41‑го размера — а там нашла болотные сапоги 39‑го. Ура! Всего на три размера больше.
Вечером знакомилась с новой шурфовочной линией.
— У вас в четвёртом шурфе будет висмут, там в породе вкрапленники есть, — сказал Голованов. — Идите сразу на четыре шурфа, а то снег тает, река вскроется и затопит проходки.
У склада нашли яму с водой — больше не придётся топить снег. Сколько возни отпадёт.
Ну и Голованов… Спокойствие — прежде всего. Его ничто не волнует. Сходит раз на сопку, примет канаву — и целый день валяется, ничего не делает. Трудно ему, что ли, выделить рабочего на полдня, чтобы достроил Эммину лабораторию?
Наконец-то достроили лабораторию. Фото из архива И.М. Горелик.
Пришли рабочие с канавы. Сегодня они зарезали новую канаву — а там снега полтора метра, да ещё зернистый, фирновый. Угрохали 60 кг аммонита — без толку. Приходится приостанавливать канавные работы. Склон северный, и все канавы по нему пойдут.
А Катя довольна — Гриша приехал!
23 мая
Григорий Иванович строит с Поповичем палатку, новые рабочие помогают. Один спарок только добивает канаву.
Пошла на шурфы. А речка здесь уже шумит, воды много. Снег топить не надо — чай вкусный. Промыли проходку. Касситерита мало, но висмутовый минерал — серебристый, тяжёлый, блестит и переливается на солнце. И как много его! Целые куски, а в коренных песчаниках — вкрапленники.
В другой проходке — ещё больше, большой вес. Что делать? В каком количестве задавать ендовки? Промывать всю проходку или задавать по пять? Если это висмут — здорово! Он ведь дороже олова. А его так много — и в россыпях, и в коренных породах. Что делать? Ага, идёт Голованов.
— Виктор Михайлович, посмотрите, сколько висмутового минерала. Как задавать ендовки? — Не знаю… наверное, как на касситерит. Надо сообщить по рации. И сегодня — завтра воскресенье. — Тогда я сейчас сбегаю, отсюда близко, минут пятнадцать.
Вечер. Стоянка на р. Гагарин. После маршрутов. Слева — Вячеслав Меньшутин, справа — Ия Монахова у своей палатки пьёт чай. Фото из архива И.М. Горелик.
И я помчалась. До чего же хорошо! Жарко, ноги проваливаются в снег, скорее бы база… Влетаю в камералку.
— Эмма! Давай радиограмму: «Идёт большой вес висмута».
Эмма поворачивается ко мне сердитая:
— А откуда ты знаешь, что это висмут? — Как? Ну… не чистый висмут, а висмутовый минерал… — А ты точно знаешь? Давай свой висмут. — А… я его не взяла… — Хоть одну проходку бы захватила. Как же ты? — А в другом шурфе, вчерашнем, помнишь, был висмут.
Времени — десять минут второго, в два часа связь. Эмма недовольно ищет шлих.
— Да, баню шесть дней строить, а лабораторию — полдня. Не мог Голованов сначала послать рабочих на лабораторию. — Конечно. Ну, нашла? — Нашла. Это не Николай Тарасович — тот бы сделал.
Я не стала слушать Эммины жалобы и побежала в палатку за «Минералогией».
— Он что‑то не растворяется, — встречает меня Эмма. — Как? А ты на KJ делала реакцию? — Ещё нет. Ну как я буду смотреть шлихи, когда солнце в окно не заглядывает? А он этого не понимает… — Да, конечно. А ты сделай реакцию. — Сейчас, только твёрдость проверю. Нет, уже конец месяца, солнечные дни, а я смотреть не могу. — Какая твёрдость? — А в лаборатории я бы по тридцать шлихов в день смотрела…
Я теряю терпение. Я сочувствую Эмме всей душой, но сейчас мне нужно знать, что это — висмут или нет.
— Твёрдость большая, а у висмута — 2,5. — Что же это? — Может, арсенопирит…
Проверяем — мышьяком не пахнет. Что же это? Реакция тоже не получается: вместо жёлто‑красной каёмки — чёрная плёнка. Что это?
— Как сообщить по рации? — Не знаю. Название минералов давать нельзя. Я говорю: «идёт большой вес», а там знают, что у нас кроме касситерита ничего нет. Вообще, сообщать пока нечего. Бери ендовки как на касситерит, а я определю — тогда сообщим.
Эмма села на связь, а я поплелась к шурфам. Что за минерал? Что?
В новой проходке его ещё больше. Да, твёрдость большая. Что же это? Через час слышим плеск воды — кто‑то продирается сквозь кусты. Появляется Эмма.
— Это арсенопирит, — устало садится. — И твёрдость, и реакция — всё подходит. Как я только не определяла…
Я расстроена. Арсенопирит.
— А зачем он нужен? — спрашивает Виктор. — Из него мышьяк добывают. Мышей травить.
Обидно. Арсенопирит из россыпей не добывают — нерентабельно, нужно крупное месторождение.
31 мая
Сегодня — день неудач. Наша партия в полном составе. Слава и Света Меньшутины, Дорофеев прилетели на вертолёте. Приехала молодой специалист Лиля Шурыгина, выпускница геологического техникума. Красивая, энергичная девушка, прекрасно поёт — почти как Л. Зыкина. Она будет заниматься копушами. Света Меньшутина — топограф.
Сегодня воскресенье. Промывальщики на работу не пошли.
Мы со Славой и Николаем Тарасовичем отправились в рекогносцировочный маршрут по водоразделу ручьёв Шишка — Путевой — Грейзен. Хотели заверить развалы кварц‑хлоритовых и хлорит‑турмалиновых жил, которые, по данным, давали до 1,5 % касситерита. Не знаю, что они могли давать… Жилы мы нашли, но касситеритом там и не пахнет. Скорее, это просто местами хлоритизированные зоны, а не жилы. Даже задавать канавы бесполезно. Итак, часть жил выпала. А если все жилы в этом районе такие? О каких перспективах тогда говорить? Грейзен тоже ничего не даёт. Пришли разочарованные.
После обеда из Омсукчана пришли каюр и новый рабочий Эдик — пригнали трёх лошадей. Конь Ветерок болен. Его выдали нам на конебазе как здорового, а потом уже сказали, что он болен. В шесть часов вечера конь пал — одним словом, сдох. А двух лошадей нам мало. Послать за конём одного каюра нельзя — не дойдёт, сопьётся; двух — некого. Да и вообще история неприятная. Славе достаётся: если стоимость коня вычтут за счёт партии — будет крупная недостача, ведь коня записали как здорового, средней упитанности. А смотреть на всех лошадей жалко — кожа да кости. Их откармливать надо, прежде чем работать.
Стоянка в долине ручья Гагарин. Ия Монахова перед маршрутом. Фото из архива И.М. Горелик.
В десять вечера — ещё новость: не вернулся с охоты Шота Герасимович, новый рабочий. Он здесь всего неделю и никуда не ходил с базы — строил новую баню, палатки. А сегодня в четыре часа Катя, Григорий Иванович и он пошли на охоту. Он ещё сказал:
— Я даже не знаю, в какой стороне наша база.
И как‑то он отстал… Катя и Григорий Иванович вернулись, а он — нет. Они стреляли, кричали — бесполезно.
Сейчас половина двенадцатого ночи. Искать идти бесполезно — темнеет. Если к трём–четырём утра он не вернётся — придётся искать. Тогда уже светло будет. Беда в том, что он совершенно не знает район, хотя заблудиться тут вроде бы негде: всё время идти вниз по р. Широкой, они ведь уходили вверх, к ручью Лесному. Если только он не вышел на Атаку — тогда мог попутать. Хорошо хоть спички у него есть.
А вечером пошла большая вода, все ручьи вздулись. Камералка (она стоит на первой террасе) и палатка промывальщиков отделились от нас (мы на второй террасе) большим ручьём. Срочно соорудили мост. Как там Шота Герасимович? Он в коротких сапогах, Катя была в болотных — и то промокла.
Бедный Слава… Он старается показать, что всё это пустяки, но на самом деле принимает всё близко к сердцу. Сегодня всего третий день, как он прилетел — и вот тебе: то конь пал, то рабочий потерялся. Как тут уснуть?
Шота Герасимович пришёл на базу только в два часа ночи.
На этом дневник прерывается — началась настоящая полевая работа, и писать было некогда. По итогам сезона была составлена геологическая карта масштаба 1:10 000 и найдено рудопроявление касситерита.
Из дневников И.М. Монаховой (Горелик)